Идиот
Шрифт:
– Лукьян Тимофеич, а Лукьян Тимофеич! Вишь ведь! Да глянь сюда!.. Ну, да пусто бы вам совсем!
И кухарка ушла, махнув руками и рассердившись так, что даже вся покраснела.
Лебедев оглянулся и, увидев князя, стоял некоторое время как бы пораженный громом, потом бросился к нему с подобострастною улыбкой, но на дороге опять как бы замер, проговорив впрочем:
– Си-си-сиятельнейший князь!
Но вдруг, все еще как бы не в силах добыть контенансу, оборотился и, ни с того, ни с сего, набросился сначала на девушку в трауре, державшую на руках ребенка, так что та даже несколько отшатнулась от неожиданности, но тотчас же, оставив ее, накинулся на тринадцатилетнюю
– Для… почтительности, хе-хе-хе!
– Вы все это напрасно… - начал было князь.
– Сейчас, сейчас, сейчас… как вихрь!
И Лебедев быстро исчез из комнаты. Князь посмотрел в удивлении на девушку, на мальчика и на лежавшего на диване; все они смеялись. Засмеялся и князь.
– Пошел фрак надеть, - сказал мальчик.
– Как это все досадно, - начал было князь, - а я было думал… скажите, он…
– Пьян, вы думаете?
– крикнул голос с дивана; - ни в одном глазу! Так разве рюмки три, четыре, ну пять каких-нибудь есть, да это уж что ж, - дисциплина.
Князь обратился было к голосу с дивана, но заговорила девушка и с самым откровенным видом на своем миловидном лице сказала:
– Он поутру никогда много не пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и говорите. Самое время. Разве к вечеру когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из священного писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.
– Это он потому убежал, что ему верно трудно стало вам отвечать, - засмеялся молодой человек с дивана.
– Об заклад побьюсь, что он уже вас надувает и именно теперь обдумывает.
– Всего пять недель! Всего пять недель!
– подхватил Лебедев, возвращаясь уже во фраке, мигая глазами и таща из кармана платок для утирки слез: - сироты!
– Да вы что все в дырьях-то вышли?
– сказала девушка: - ведь тут за дверью у вас лежит новешенький сюртук, не видели что ли?
– Молчи, стрекоза!
– крикнул на нее Лебедев.
– У, ты!
– затопал было он на нее ногами. Но в этот раз она только рассмеялась.
– Вы чего пугаете-то, я ведь не Таня, не побегу. А вот Любочку так, пожалуй, разбудите, да еще родимчик привяжется… что кричите-то!
– Ни-ни-ни! Типун, типун… - ужасно испугался вдруг Лебедев, и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его.
– Господи, сохрани, господи, предохрани! Это собственный мой грудной ребенок, дочь Любовь, - обратился он к князю, - и рождена в законнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей в родах. А эта пиголица есть дочь моя Вера, в трауре… А этот, этот, о, этот…
– Что осекся?
– крикнул молодой человек: - да ты продолжай, не конфузься.
– Ваше сиятельство!
– с каким-то порывом воскликнул вдруг Лебедев: - про убийство семейства Жемариных в газетах изволили проследить?
– Прочел, - сказал князь с некоторым удивлением.
– Ну, так вот это подлинный убийца семейства Жемариных, он самый и есть!
– Что вы это?
– сказал князь.
– То-есть, аллегорически говоря, будущий второй убийца будущего второго семейства Жемариных, если таковое окажется. К тому и готовится…
Все засмеялись. Князю пришло на ум, что Лебедев и действительно, может быть, жмется и кривляется потому только, что, предчувствуя его вопросы,
не знает как на них ответить и выгадывает время.– Бунтует! Заговоры составляет!
– кричал Лебедев, как бы уже не в силах сдержать себя: - ну могу ли я, ну в праве ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга за родного племянника моего, за единственного сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?
– Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и все высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, все ее достояние себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
– Пятьдесят рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, - обќяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, а так, как будто он никогда не кричал.
– Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там насмеялись над ним. Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит, нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова законодателя: "Да царствует милость в судах". И верите ли: каждое утро он нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь, как там ее говорил; пятый раз сегодня; вот пред самым вашим приходом читал, до того понравилось. Сам на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь Мышкин? Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не встречал…
– И нет! И нет! И умнее на свете нет!
– тотчас же подхватил Лебедев.
– Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит?
– обратился он к дяде.
– Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
– Хочу!
– решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику, которая начала опять надвигаться.
– Да что у вас тут такое?
– проговорил князь, поморщившись.
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался все больше и больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.
– Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и все лжет. Я курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два, три уже помог. У меня было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли, князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
– Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить, - крикнул Лебедев.
– Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, - продолжал молодой человек.
– А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому одному, что он тебя прибил. Это, князь, один забракованный офицер, отставной поручик из прежней Рогожинской компании и бокс преподает. Все они теперь скитаются, как их разогнал Рогожин. Но что хуже всего, так это то, что я знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет. Это уж низость, вот это так уж низость! Это уж подлость сознательная!