Игры богов

– А смерть бывает условной? – поинтересовался Март. – Не слыхал.

Офицер зачем-то начал объяснять, что не очень хорошо владеет здешним языком, потому и мог неправильно сформулировать, но разве осужденный может доказать, что это неправильно?

– А что тут доказывать? Условно – это то, чего может и не быть, то, что можно отменить. Отменить казнь – можно, освободить с каторги – можно, но вот с того света вернуть не получится. Смерть абсолютна.

– Хорошо, – одобрительно заметил Ли. – Правильно сказал.

Март прыснул. Почему остальные-то не смеются? Не ошибке чужестранца, а самой ситуации? Стоит полуповешенный на кончиках пальцев, словно танцовщица, и читает лекцию по языкознанию пополам с философией. Детина снова заорал про свою готовность, сдуру подался вперед и не удержал равновесия, сорвался и заплясал в петле, не соображая, что достаточно снова на цыпочки… нет, уже недостаточно, петля затянулась. Мальчишка с ужасом наблюдал за агонией, но благоразумно не шевелился. Офицер погрузился в глубокую задумчивость, и у Марта начали уставать ноги. Еще бы – больше трех месяцев никаких физических упражнений, скудная еда, мышцы ослабли, уже не мышцы, а так, ляжки сорокалетней купчихи. Ну ладно, подышим свежим воздухом напоследок. Если есть загробная жизнь, как обещают, то им вряд ли попасть в хорошие условия, потому что не безгрешны. Мягко говоря.

Хартинг скомандовал что-то и веревки вдруг ослабли. Март какое-то время еще постоял на цыпочках, а потом все же опустился на всю ступню.

– Не смотри, – посоветовал Ли мальчику, не сводившему расширенных глаз с детины. Тот и при жизни красавцем не был, а уж сейчас… Правда, на посиневшей роже разбитый нос уже так и не выделялся. Забавно: стоит повешенный. Стоит.

А ты и сам через минуту или пять минут будешь повешенным, напомнил себе Март. Стало грустно. Он бы еще пожил. Даже с петлей на шее.

Такую возможность им предоставили. Офицер ушел куда-то, а петли были натянуты не критично, можно было даже переминаться с ноги на ногу. Эх, жаль, свежесть воздуха была относительной, потому как парень обделался все-таки. Видал Март повешенных, и очень немало, но не со всеми такое случалось. Не особенно умное и рациональное желание, но очень бы хотелось, чтобы с ним и Ли не случилось…

– Неужели вам не страшно? – сдавленным шепотом спросил мальчик. Март пожал плечами, а сам задумался. Ладно, себе признаться можно – страшно. Только, во-первых, привык собой и своими эмоциями владеть, а во-вторых, нахватался от Ли привычек к ироничному взгляду на мир. Именно так: не самих взглядов, а только привычки. Увы, равнодушно-философское отношение к смерти ему было несвойственно и умереть он боялся. Не абстрактно и не в бою, а вот сейчас, в данный момент. С петлей на шее. Но вот показать свой страх Ли он боялся еще больше.

Остальные двое таращились прямо перед собой и опасались дышать. Это глупо. Вот вернется офицер – тогда можно и перестать, им еще в этом и поспособствуют, а пока лучше не напрягаться. Краем глаза Март перехватил улыбку Ли и улыбнулся в ответ. Солдаты-хартинги равнодушно смотрели на них, одинаково и на живых, и на мертвого. Как заколдованные. Были они все чем-то похожи: тип лица, разрез глаз, темная масть. То есть не то чтоб поголовно брюнеты, то есть и вовсе не брюнеты, как Март, но каштановые или темно-русые, кареглазые, смуглые. Хотя с запада пришли, и, наверное, очень издалека. До войны Март ни о каких хартингах и не слышал.

Ли тряхнул головой, отбрасывая назад то, что когда-то было прядями волос. Что он только не делал с ними! Когда они только познакомились, волосы у Ли были длинные, до лопаток, и каждый немедля видел в нем эльфа, хотя и среди людей было полно мужчин с такими прическами. Март, если честно, узнал, что Ли эльф, только к концу четвертого месяца совместной службы – они тогда вместе нанялись в охранники к богатому благородному. Тому не то чтоб опасность угрожала, просто выпендриться захотелось, вот он и нанял пару профессионалов. А так как ничего в охранниках он не понимал, что принял Марта за профессионала. Вероятнее всего, определяющую роль в найме сыграла эффектная внешность Марта. Любил благородный видеть вокруг себя красоту, вот и нанял не проверенного временем и разрисованного шрамами рубаку Кавира, а его ученика. Довольно бездарного. А вторым – Ли, и по той же причине, хорош он был – дух захватывало. Эта темно-пепельная грива впечатлила даже равнодушного к мужской красе Марта. Он прежде своей шевелюрой гордился, волосы у него были роскошные, блестящие, густющие, лежали этакими крупными волнами – девицы умирали от зависти. А у Ли они не вились, но были настолько пышными и было их так много, что… в общем, хозяин потом долго-долго добивался от Ли секрета: как же он ухаживает за своей гривой, как же он ее укладывает так эффектно. Ли обладал вздорным характером и продержался недолго: объяснил, что волосы он всего лишь моет периодически и пользуется расческой. Тоже периодически. Просто надо иметь волосы, а не свиную щетину. После чего он был уволен, а Март – за компанию с ним. Тоже, наверное, за волосатость. Постояли они на улице, побренчали мелочью в карманах и пошли наниматься к менее кокетливому хозяину. Вместе пошли, да так вместе и остались. Если бы не Ли, быть бы Марту изображением охранника, а не охранником. Мечом-то он владел сносно и по наивности думал, будто этого достаточно, а Ли его и просветил, и научил, и натренировал. Поначалу странным казалось, что охранник прежде всего должен уметь не смотреть, а замечать, не защищать, а предотвращать, не слушать, а слышать. Теперь-то удивительно было, что мог думать иначе. Хотя он и молод был, но не так, как этот вот пацан в соседней петле…

Так вот, волосы Ли просто сбрил. Начисто. А так как сноровки в этом деле у него не было никакой, то башку он себе изрезал основательно, Март, проснувшись, вдруг обнаружил товарища с лысой головой, щедро облитой кровью из мелких ранок, отругал как следует – мог бы и знающему поручить! – и только потом увидел плотно прижатые к голове вытянутые вверх заостренные уши. И спорил тупо: «А чего это у тебя уши такие?» – «Эльфов никогда не видел?» – брюзгливо проворчал Ли, раздраженный из-за своей неумелости. Он почему-то, если чего-то не умел, страшно злился, будто возможно уметь все на свете. Ну как бы он мог не порезаться, если брился впервые в жизни? Март вот с пятнадцати лет брился, борода рано начала расти, и то нет-нет да и порежется, не зря ж о мече говорят «острый, как бритва», а не наоборот. Эльфов Март, понятно, не видел. В здешних землях эльфы были даже не редкостью. Их просто и не было. Если даже и проезжали где купцы или путешественники, да только не по их глуши.

Зато понятна стала странноватая и несомненная красота Ли. Март и сам ничего себе был, и лицо правильное, и глаза большие, выразительные, да еще синие, и сложен славно, в талии тонок, в плечах широк, и руки имел не корявые, и ноги не кривые, но Ли… Март иногда им любовался, словно редким цветком или картиной какой. Он даже лысый был невозможно красив. И чужд. Не случалось у людей такого совершенства черт, таких огромных (уж Март-то знал!) и таких небывалых туманно-серых глаз, и такой грации тоже… Женщины висли на нем пучками, а он все рожу кривил этакую «надоели вы мне все», выбирал девицу посимпатичнее и осчастливливал. Пару раз. Постоянных подруг не заводил. Пристрастий никаких не имел: сегодня ложился с хрупкой блондинкой, завтра – с пышной брюнеткой. Март, втайне ему подражавший, тоже перестал зацикливаться только на блондинках, тем более что больше половины все равно крашеными оказывались.

Стоп. Вот не зря говорят, что в последние минуты жизни все начинают о прошлом думать, причем только о приятном, оттого и умирать боятся. Смешно. А о чем? О будущем думать, стоя под тяжелым осенним небом с веревкой под подбородком, помягчавшей и стершейся о чужие шеи? О неприятном прошлом? Ну когда ж не вспомнить-то хорошее, как не перед смертью? Март покосился на Ли. Тот скучал. И за все эти годы Март так и не научился понимать, прикидывается он или в самом деле такой.

Начал накрапывать дождик. Последний дождик в жизни, подумал Март и улыбнулся своей пафосности. Ну словно поэт! Струйки воды, наверное, дорожки на лицах оставляют… нет. Чтобы многомесячную грязь смыть и всемирного потопа будет мало. Ладно Март, он до встречи с Ли баню-то посещал раз в две недели и считал себя ужасно чистоплотным, а этот по три раза в день готов был полоскаться даже в ледяной воде, ногти все чистил да белье стирал. Когда впервые случилось им попасть в заварушку и драпать потом со всей возможной скоростью, не разбирая дороги и не тормозя больше чем на несколько часов, Ли, конечно, отложил свои привычки подальше и не беспокоился по поводу несвежей рубашки и немытых волосы, но как только они убедились, что погоня отстала, залез в первое же озеро и битый час в нем просидел, стараясь и себя отмыть, и одежду отполоскать. Март невольно втянулся и, если честно, ему понравилось…

Мальчишка снова начал плакать. На этот раз он всхлипывал и голову низко-низко опускал. Понятно. Неприятность случилась от страха, и теперь ему не боязно, а стыдно. Прежние сослуживцы Марта, да и сам Март, стой они не на эшафоте, а перед ним в охранении, в отсутствие командира не преминули бы громко обсудить да прокомментировать, что приговоренный обмочился, а хартинги хоть бы что: смотрят спокойно и вроде бы без осуждения. Ну что тянут, малого вон до греха довели. Не жалко парня, что ли? Видно же, что не вояка он никакой, случайно попал в жернова, а война всех перемалывает, ни на пол на смотрит, ни на возраст, ни на мужество. Вот удавленник – трус, скорее всего, пацан – непонятно, молод, но они-то с Ли дрались честно, два дурака, себя не жалели, даже когда ясно стало, что дело проигрышное, могли б улепетнуть, а с их сноровкой и опытом и от королевских патрулей бы скрылись, и от хартингов ушли… Наверное. Не повезло, попали под раздачу, надо ж было войне начаться, когда они тихо-мирно сидели в тюрьме и суда дожидались, и ведь грозило им в самом страшном случае полгода каторжных работ, а то и всего-то публичная порка или еще какое унижение, потому что не разбойники, не воры, ввязались в кабацкую драку, где кто-то кабатчика и порешил. Всех повязали и за решетку… А тут – война. Суд отложили, да надолго, а потом выстроили всех в тюремном дворе и честно сказали: кормить вас не с руки, судить некогда, отечество в опасности, выбирайте, или под знамена короля Бертина, или прямо с этого двора в соседний, а там изобретение местного умельца – головорубная машина. Палачу даже топором махать не надо: положили человека на доску, голову в дырку специальную просунули, палач за рычаг дернул, сверху лезвие отточенное упало, знай только корзины отодвигай, когда головами заполнятся. Переглянулись они с Ли тогда и решили лучше повоевать, чем так кончить. Довоевались.