Игры
Шрифт:
– Ну, хорошо. Хорошо! Хорошо же!!!
Ревели гигантские трубы, распуская невероятно низкий звук, обволакивая им и пронизывая все вокруг...
На перевале было тихо. Светила луна. Краснощеков обернулся - нет, Эльбруса не видно, и флага. Краснощеков стоял в тени, падавшей от черной скалы. Из блиндажа доносилась немецкая речь.
Открылась дверь. По каменным ступенькам поднялся молодой солдат с котелком в руке, подошел к выступу скалы и опустил котелок на землю. Солдат был совсем рядом. Он достал из кармана складную спиртовку, согнул ее в двух местах, поставил на плоский камень. На полку спиртовки он положил
Краснощеков очень хорошо рассмотрел лицо солдата, когда тот грел руки над пламенем.
"Должно быть, денщик, - подумал Краснощеков. Денщик, по-видимому, был даже моложе его.
– И все же это "Эдельвейс"... Фашисты... А мы... И ничего нельзя сделать..."
В то же мгновение он увидел круглые от ужаса глаза. Солдат схватил котелок, швырнул его что было сил в Краснощекова и бросился к блиндажу. Котелок очень больно ударил Краснощекова по выставленным вперед пальцам. Резко запахло свиной тушенкой.
– А-а-а-а!
– кричал немец, с грохотом катясь по ступеням блиндажа.
Краснощеков мчался вниз, сшибая камни, срываясь, падая, раздирая одежду, царапая лицо и руки о смерзшийся снег. Зашипела ракета. Бегущая тень металась по синему снежному склону.
"Тиу-тиу-тиу-тиу", - засвистело вокруг. И сразу же: "Боп-боп-боп-боп-боп". По нему стреляли из пулемета.
С размаху он влетел в глубокий рыхлый снег, упал, пополз, запрыгал, побежал по нему...
...Лагерь проснулся с первыми лучами солнца. Горы отбрасывали синие тени, и полет их в густом чистом воздухе отчетливо прослеживался до вершин. Внизу вдоль потока вилась тропа, с которой они сбились, а вдали, километрах в пяти, темнела и Зеленая поляна.
– Покончим жизнь альпинизмом!
– бодро закричал Гаврилов, потирая руки.
– Это можно...
– Шапочку вязаную потерял.
– Сбегай и поищи...
– А все же неплохая была прогулочка!
Вано Дыдымов делал свирепое лицо, топорщил усы и, хватая то одного, то другого за руки, возбужденно рассказывал:
– Снегу, снегу-то сколько было! Ух ты! Если прямо встанешь - будет вот так.
– Он резал ребром ладони по горлу.
– Если чуть пригнешься - будет вот так, - чиркал на уровне глаз.
– А если совсем пригнешься, то вот как!
– И он яростно рассекал воздух рукой выше головы.
Лагерь быстро сворачивался.
– Что это с поэтом?
– Дрыхнет, мерзавец!
– Я слышал, он ночью выходил...
– На свежий воздух его. Проветриться!
Краснощеков крепко спал. Он лежал поверх спального мешка вниз лицом. Брюки и куртка были изодраны, руки в ссадинах и царапинах, на скуле синяк. Подошвы ботинок сорок пятого размера были совершенно гладкими, только на одном кривом гвозде чудом уцелел триконь. Рядом валялся помятый немецкий котелок.
– Хорошо, что он пулемет не прихватил, - сказал Гаврилов, - на память.
– Не трогайте его, - сказал Потемкин.
– Нас давно ждут!
– Вот и катись, а он пусть спит, - сказал Потемкин.
– Из одной команды, - сказал Гаврилов и подмигнул. Все засмеялись.
Потемкин стал раскладывать этюдники.
– Оставим поэтов на Олимпе!
– Пусть что-нибудь сочинят.
– Ну мы поехали, - сказал
Гаврилов.– Пока, - сказал Потемкин и грузно сел на свой стульчик.
Не дожидаясь, когда ребята соберутся и уйдут, он выдавил из тюбиков на палитру аккуратным рядком краски, прицепил масленку, налил в нее разбавителя и принялся писать широкой кистью, поглядывая на освещенные солнцем горы.
Дыдымов топтался около Потемкина, торопливо соображая, что бы такое выдать. Ага. Наклонившись к Потемкину и назойливо заглядывая ему в глаза, пропел громким, свистящим шепотом:
Нуль - цена тому поэту,
Кто пишет здесь, а не в газету!
Могучая длань описала плавную дугу и веско опустилась на холку Дыдымову, пригнув его к земле. Человечество так и не узнало, о чем там дальше поется, в этом шлягере.
– Ну-ну, Ваня, - добродушно сказал Потемкин, - дуй отсюда...
Дыдымов, обиженно оглядываясь, побежал догонять товарищей.
Когда Краснощеков проснулся, солнце стояло высоко над головой. Тело ломило, ладони нестерпимо жгло, как будто он целый день крутился в гимнастическом зале на перекладине. Большой палец на руке посинел и распух.
Краснощеков вылез из палатки. На солнце на своем стульчике сидел Потемкин. Щеки у него были в мыльной пене. На рюкзаке перед ним стоял немецкий котелок дном вверх. Поверх котелка - пустая коробка из-под сардин. Глядя в отогнутую крышку, Потемкин сбривал отросшую за две недели щетину.
– Привет, - сказал он и улыбнулся намыленным лицом.
– У меня есть еще одно лезвие.
– Ушли?
– спросил Краснощеков.
– Да. А я тут хорошо поработал.
Краснощеков посмотрел на расставленные вокруг этюды. Ему нравилось, как пишет Потемкин. На одном из этюдов он увидел палатку, себя, спящего поверх спального мешка, и лысые подошвы горных ботинок. Он посмотрел на ноги, нагнулся и отломил торчащий в сторону шип. Сквозь дыру в штанине рассмотрел грязное колено. "Как молодой картофель", - припомнил он и улыбнулся. Злополучный этюд. Сейчас Краснощеков рассматривал его без боязни. "Так, - бормотал он, - и это так. Удивительно". Потом он задержал взгляд на котелке, потрогал распухший палец, постучал по котелку.
– Чего ты его притащил?
– сказал Потемкин.
Краснощеков перевернул котелок и ногтем соскреб со стенок остатки тушенки.
– Не скажешь ли, Саня, который нынче год?
– спросил он.
И Саня, не моргнув глазом, ответил.
Потемкин был замечательным другом.
НОЧАМИ ДОЛГО КУРЯТ АСТРОНОМЫ
Легкий хлопок, будто кто-то раздавил гриб-пылевик. Снег внезапно просел, зашипел, и Юрка Тропинин, взмахнув руками, с шумом рухнул вниз.
– Откуда здесь грибы!
– выкрикнул Краснощеков то, что за мгновение до этого мелькнуло у него в голове.
– Юрка!
Впереди на гладком снежном склоне зеленела ледниковая трещина.
– Юрка... погоди... Юрка...
– Краснощеков сбрасывал рюкзак.
– Сейчас, сейчас...
Вздрагивающими руками он достал веревку. Только-только достанет до края трещины! На концах веревки он сделал две петли, яростно, рывком затянул узлы, воткнул ледоруб в наст, сел на него, несколько раз подпрыгнул, каблуком вбил в слежавшийся снег, привалил рюкзаком. Одну петлю он укрепил на ледорубе, в другую влез ногами, подтянул до подмышек.