Икс

— Она нашла свою дверь открытой, когда вернулась с работы. Это ее перепугало до смерти. Я не могу понять, откуда он узнал про меня. Похоже, что он приходил в ее дом, слушал телефонные сообщения и передвигал ее вещи, но это не объясняет, откуда он узнал мое имя и адрес.

— Это, возможно, что-то очевидное, но вы будете переживать из-за этого неделями, что тоже часть его плана. Вы не собираетесь спросить, почему я здесь?

— Какая разница? Я рада иметь компанию, когда мне не по себе.

— Я должна дать вам расслабиться.

— Я не хочу расслабляться. Я хочу позвонить в полицию.

Она повернула часы на запястье, чтобы проверить время.

— Позвоните им потом. У меня ушло восемь минут, чтобы дойти сюда. Допустим, еще восемь, чтобы вернуться. У меня есть клиентка, которая придет в свой обеденный перерыв, так что мне нужно будет вернуться вовремя, чтобы принять ее.

— Я надеюсь, что вы здесь, чтобы помочь.

— Да. Хотя, это странное ощущение. Я не привыкла находиться по эту сторону исповеди.

— Что заставило вас передумать?

— Я устала от того, что Нед управляет моей жизнью. Вы хотели узнать о моих отношениях с ним, я рада помочь.

— Я готова, когда вы готовы.

— Хорошо. Давайте начнем с судебного дела, и почему я согласилась на сделку, вместо того, чтобы бороться. У меня был нервный срыв, когда мне было восемнадцать. Доктора поставили диагноз клинической истерии, полученный на основании проверочного списка Перли-Гуза: пятьдесят пять симптомов, двадцать пять из которых должны присутствовать в девяти из десяти симптомных групп. Вы можете поверить в такое дерьмо?

У меня продолжались панические приступы, которые они представили как психопатические. Я пролежала в больнице две недели и должна была принимать коктейль из медикаментов. Если они составляли смесь правильно, со мной было все в порядке.

Разговорная терапия, конечно, но это больше для психиатров, которые состояли — угадайте? Из одних мужиков.

— И это раскопали у Берда-Шайна, когда вас проверяли?

— О, да. Они предоставили название больницы, даты приема и выписки, фамилии докторов и лекарства, которые я принимала.

— Как глубоко им нужно было копать? Наверняка, у вас нашлись друзья, готовые предоставить все подробности.

— Таким было мое предположение. Никто из моих друзей не клялся хранить секреты, но я думала, что могу доверять их благоразумию. Какое разочарование.

— Ну и что здесь такого? Вы провели две недели в больнице, а потом выздоровели. Что из этого мог извлечь адвокат Неда?

— Убийственную характеристику. Он изобразил меня как полную психопатку — нестабильную, мстительную и параноидальную. Я судила Неда за эмоциональный ущерб.

Все, что нужно было сделать Раффнеру — это показать, какой я была ненормальной, и что Нед стал жертвой моего состояния.

— Разве у вас не было доказательств, что он вас преследовал и угрожал?

— У меня были записи телефонных разговоров, но не было свидетелей. Я не понимала, как осторожно он меня подставил.

— В каком смысле?

— У меня были все записки, которые он оставлял на моей машине, или на крыльце, или в почтовом ящике, или в любом месте, которое он мог придумать, чтобы досадить мне.

Хотите знать, что там было написано? Такие вещи, как: “Я люблю тебя”, “Пожалуйста, прости”, “Ты для меня дороже всего на свете”, “Позволь мне быть ближе”.

Могу себе представить, как это выглядело бы для присяжных. Они сожгли бы меня на костре.

— Как вы вообще с ним связались?

— Мы работали в одной компании. Я занималась маркетингом. Он — продажами.

— Разве это не запрещено?

— И да, и нет. В целом, это не одобряется, но определенной политики не существует. Пока наши отношения не влияют на работу, все смотрят сквозь пальцы.

— Как долго вы встечались?

— Полтора года. Первые шесть месяцев все было прекрасно, потом дела стали приобретать странный оборот. Нед увлекается фотографией, так что он захотел сфотографировать меня, что само по себе нормально, но поверьте, в этом была какая-то патология. Он настаивал, чтобы я надевала определенную одежду, вместе с париком и макияжем. Я понимала, что он собирался сделать: превратить меня в кого-то другого. Я только не знала, в кого. Еще у него был немно-ожечко странный вкус в том, что относилось к сексу.

— О, пожалуйста, без деталей, — быстро попросила я. — Это должно было касаться контроля, так?

— Конечно. И это было только начало. Он стал одержимым насчет того, что я делала, и кого видела, и говорила ли о нем друзьям, чего я не делала. Я не смела. Он проверял телефонные счета и читал мои письма. Если я упоминала кого-нибудь еще с работы — мужчину или женщину — он не оставлял меня в покое. “О чем вы говорили?” “Сколько времени вы разговаривали?” “Если все так невинно, почему не позвали меня?” И так далее.

Он мастер по нагнетанию обстановки. Любой протест, который я заявляла, любой шаг, который я делала, чтобы защититься, он оборачивал против меня. Однажды я получила временное запретительное постановление, и знаете, что он сделал? Позвонил в полицию и заявил, что я бросила в него гаечный ключ, и он ударил его по голове. Он был весь в крови, и у него была шишка с кулак, но он сам себе это сделал.

— И полиция действительно приехала?

— Конечно. Меня арестовали и одели наручники. Я провела восемь часов в тюрьме, пока нашла кого-то, чтобы заплатил залог. После этого, при малейшей провокации, он угрожал мне копами.

— И вы до сих пор работали вместе?

— О, нет. Я пошла к боссу и рассказала, что происходило. Меня уволили. Неда повысили.

— Можем мы поговорить о соглашении? Я не хочу ставить вас в неудобное положение.

Она отмахнулась.

— Нет проблем. Я думала об этом и не нахожу, что мне грозят неприятности, даже если вы разгласите детали, хотя не думаю, что вы это сделаете. В то время я боялась его до смерти, но теперь вижу, что он больше боялся меня, чем я его. Соглашение было на семьдесят пять.