Иллюзии

Я испачкала мерзкую плоть кремом и попыталась её затушевать. Я тёрла и тёрла, надеясь, что доказательство моего позора исчезнет. Не сработало. Если только не притягивало ещё больше внимания к месту дефекта.

— Хорошо, — пробормотала я, уставившись на свои руки.

— Выпрямись! И убери волосы с глаз! — крикнула мать, её голос резанул мои барабанные перепонки.

Я попыталась сделать то, на чём она настаивала, но не могла показать своё лицо. Никогда…

В частности, ей.

— Я заплатила столько денег не для того, чтобы тебя просто исправили, и ты могла бы отгораживаться!

— Это ничего не исправило. Я по-прежнему такая же, как была до этого, — прошептала я, надеясь, что она меня не услышит. Когда я научусь держать свои мысли при себе? Особенно мысли, которые могут меня ранить. Но слова не остаются внутри, там, где они должны находиться.

— Что ты сказала?

— Ничего, мама, — я почувствовала её руку в своих волосах. Ногти царапали мой скальп всё время, пока она их дёргала и тянула, пытаясь откинуть их с моего лица. Она стянула мои волосы в неряшливый пучок у основания шеи.

Я почувствовала себя обнажённой. Выставленной напоказ.

Ужасная.

— Не знаю, в чём твоя проблем, Нора. Это лучше, чем то, что я привыкла видеть, когда была вынуждена смотреть на тебя, — она не сделала ничего, чтобы скрыть дрожь отвращения. — Не забывай, как ты выглядела раньше, — мама сказала это с такой злобой, с такой ненавистью, что я поняла — она этого никогда не забудет. У меня не было сомнений, что моё лицо, моё ужасное отвратительное лицо, преследует её в кошмарах.

— По крайней мере, сейчас я могу на тебя смотреть.

Её слова как ножи. Острые и смертельные. Впиваются прямо в мои внутренности. Похороненные глубоко, откуда нельзя будет показать раны.

Но я не дрогнула. Я перестала показывать реакцию много лет назад.

Я вышла из машины, сумка давила мне на плечи, подбородок опущен к груди. Я поспешила прочь от матери и её жестоких честных слов.

Ветер, дующий мне прямо в лицо, заставил меня вздрогнуть. Я ненавидела чувствовать воздух голой кожей. Я проскользнула за ближайшее здание и высвободила волосы из резинки. Я дёргала, тянула, и почувствовала себя лучше только тогда, когда моё лицо снова оказалось за завесой бледных прядей.

Мне стало комфортно, я пошла по направлению к классу.

Никто не разговаривал со мной.

Я ни с кем не разговаривала.

Я не устанавливала зрительный контакт. Была осмотрительна. В любом случае, никто не замечал меня.

Никто, кроме него.

— Нора!

Внутри всё сжалось и перевернулось. Я была одновременно напугана и рада. Противоречивые сложные эмоции съедали меня изнутри.

Никто никогда не замечал меня.

Но он видел меня каждый раз и всё время. Я не могла ничего скрыть от него. Он не позволил бы мне.

Я остановилась и подождала, пока Брэдли Сомерс не догонит меня. Он бежал через газон, и я надеялась, что смогу улыбнуться ему. Хотя бы раз. Глубоко сидящая надежда была повержена и уничтожена.

Затем я вспомнила, что могу улыбаться.

Теперь…

Я нерешительно растянула губы в выражении, которое никогда не использовала раньше. Кожа туго натянулась на моих зубах. Вверх. Вверх.

Мне было больно улыбаться.

И я прекратила попытки. Прикрыла губы пальцами. Скрывая кожу. Скрывая шрам.

Парень остановился, когда оказался возле меня. Рваные джинсы Брэдли открывали окровавленные колени; и когда он сложил над глазами козырьком документ, я заметила, что костяшки его пальцев содраны и кровоточат.

Порез на его лице выглядел воспалённым и свежим. Он не заботился о себе. Никогда.

Брэдли мой друг.

Мой единственный друг.

И намного больше, чем друг.

Наши отношения, зародились в результате одиночества двух человек, которые не могли быть более разными. Мы брали друг у друга то, в чём нуждались. И ничего не оставляли для кого-либо ещё.

Он «выпивал» меня досуха. Я «съедала» его полностью

Мы были недееспособными. Опасными друг для друга.

Брэдли беспокоился и волновался обо мне. Порой он был жестоким и прямолинейным. Я же — тихой и стойкой. Но в темноте, в моём тёмном мире, парень был всем, что я имела. В его искусственном совершенстве я являлась единственной реальной вещью, на которую он мог смотреть.

И он никогда не позволял мне уходить. Я никогда и не уйду прочь. Это не было выбором двух душ — Брэдли и моей.

Держаться друг за друга было больно. Никто из нас не был счастлив.

Но мы были едины в нашей убогости.

— Я заходил к тебе домой на прошлой неделе, после операции, — сказал он, пытаясь заглянуть мне в лицо. Его потребность смотреть на меня всегда приводила в замешательство. Я отклонилась от него.

— Я знаю. Мама говорила, — мы прогуливались вокруг стриженой лужайки. Не на солнечном свету. В тени.

Там нам было комфортнее.

Брэдли и мне.

Холодным и одиноким.

Вместе.

— Ты могла бы позвонить. Я беспокоился о тебе, — его голос прозвучал озабоченно. Но что-то ещё крылось его тревоге. Поток обвинения.

Осторожно, Нора.

Осторожно.

Сохраняй спокойствие…

— Я устала, Брэдли, и много спала, — это правда. Мне нужно было поспать. Это было единственное место, где я не полностью себя теряла.

— Я могу взглянуть? — спросил он, его голос стал мягче. Доброту Брэдли использовал в такие моменты, как этот. Когда были только мы.

Только для меня.

Он наклонился, отодвинул в сторону мои волосы. Парень был близко. Слишком близко.

Нет!

Брэдли положил свои пальцы мне на подбородок и с силой повернул моё лицо к свету. Я вздрогнула, стало холодно и плохо.

Он уставился на меня. На мою губу. На шрам. На кожу, которая однажды была разделена надвое придавая моему лицу ужасную гримасу.

Я предполагала, что меня исправят.

Я знала, что Брэдли сможет увидеть, какой неправильной была эта идея.