Империя

— Разве не дубинкой? — перебил его Адамс. — Той самой, которая, по его словам, всегда при нем, даже когда он говорит тихим голосом. Правда, разумеется, в обратном. Он кричит, а вот дубинки у него нет.

— Большой флот, Генри, это и есть дубинка.

— Когда в Европе вспыхнет война, она будет вестись на земле, и выиграет ее сухопутная армия, и это последний шанс немцев стать королем на горе.

— Мы, — сказала Клара, — вмешиваться не будем.

Когда сквозь листву западного парка пробились лучи заката, Каролина, Блэз и Фредерика проводили последних из Братства червей до их автомобилей. Адамс отправлялся на встречу с Лоджами: «Это моя тайная дипломатия с целью оторвать Кэбота от горла Джона». Каролина слишком поздно вспомнила, что не успела рассказать Адамсу о фрагментах дневника Аарона Бэрра. К счастью, он блистал здоровьем, и у них будет время поговорить об этом в Вашингтоне.

— Вы должны навестить нас в Сьюнапи. — Хэй взял руку Каролины в свою, и она чуть не отпрянула, настолько холодной оказалась его рука.

— Я приеду в июле.

— Приезжайте на Четвертое июля. Мы все будем там. — Клара поцеловала ее в щеку.

Молодое трио, во всяком случае Каролина, смотрело на отбытие старого трио с печалью.

— Они последние, — сказала она.

— Что значит последние? — Фредерика недоуменно посмотрела на нее, и ее волосы вдруг окрасились в цвет темного золота.

— Последние, кто верит.

— Во что? — Блэз повернулся, чтобы идти в дом.

— В Братство… червей.

— Я тоже верю в эту масть. — Фредерика ее не поняла. — А ты, Каролина?

— Я имела в виду нечто иное — то, чем они были, пытались быть, чем отличаются от нас.

— Они не отличаются от нас, — поставил точку Блэз. — Просто они старые, а мы молодые. Пока.

5

Джон Хэй сидел в кресле-качалке на веранде своего дома и смотрел на нью-гэмпширские луга и серые нью-гэмпширские горы вдали и на сверкающую поверхность озера Виннипесоки между ними, в которой отражалась яркая голубизна неба. Сказать, что он был изможден, значило не сказать ничего. 15 июня он вернулся и, проведя день в Манхассете у Элен, отправился в Вашингтон вопреки твердым инструкциям президента. В течение душной, влажной недели он занимался делами своего департамента, вместе с президентом плел заговор — как и где усадить японцев и русских за стол переговоров. Президент, как всегда, вел себя по-королевски, и мастодонт Тафт не отходил от него ни на шаг. Последнее, что они сделали, — положили конец Закону о высылке китайцев, которым прежние администрации сдерживали поток иммигрантов из Китая. С подъемом Японии «желтую опасность», средство запугивания народа политиками, как это ни парадоксально, пришлось положить под сукно.

Вашингтонский дом производил угнетающее впечатление — белые покрывала повсюду, закрытые окна и ставни, затхлый запах плесени. Кларенс, повзрослевший, милый, хотя и ничем не выдающийся парень, был с ним рядом, они вместе 24 июня ночным поездом выехали в Ньюбери, и Хэй, разумеется, не избежал неизменной вагонной простуды. Сегодня ему было лучше, если бы только не смертельная усталость. Появилась привычка засыпать посередине фразы и видеть яркие сны; он просыпался, не зная, где он, и вновь возникало чувство, что он пребывает в двух местах и двух эпохах одновременно. Сейчас Кларенс энергично раскачивался в своем скрипучем кресле, сам он предпочитал качку медленную, нежную.

— Конечно, мне сопутствовала удача. — Хэй посмотрел на небо. — Есть наверное некий закон. За каждую неудачу Кларенса Кинга, в честь которого мы назвали тебя, награду получал я. Он хотел сделать состояние и много раз терял все. Я был к этому безразличен, и все, что я делал, приносило мне большие деньги, даже если бы я не женился на богатой наследнице. — Он подумал, полная ли это правда. Когда он работал у Амассы Стоуна, он получил хороший урок бизнеса. Конечно, он был способным учеником, но без наставничества Стоуна он, возможно, остался бы простым газетчиком, подрабатывающим время от времени лекциями.

— До сих пор я практически никогда не болел, или, как говорил старый Шейлок, «никогда не замечал этого прежде». И семью создал такую, о какой даже не имел права мечтать. — Он повернулся к Кларенсу; тот внимательно слушал. — На твоем месте я поступил бы на юридический факультет. И еще — не женись молодым. Это ошибка — привязываться и связывать себя с юных лет.

— У меня и нет такого намерения, — сказал Кларенс.

— Умный мальчик. Бедняга Дел. — У него вдруг сжало грудь, дыхание остановилось. Но на этот раз он не почувствовал страха. Либо он снова вздохнет, либо нет, и на этом все кончится. Он вздохнул. — Дел прожил короткую, но яркую жизнь. Люди моего поколения привычны к ранней смерти. Почти все мои сверстники пали на той ужасной войне. Назови мне сражение, и я скажу, кто из моих друзей там пал и никогда больше не поднялся. Назови Фредериксберг, и я вспомню Джонни Кертиса из Спрингфилда, ему оторвало лицо. Назови… — Но он начал уже забывать и битвы, и имена. Все подернулось дымкой, прошлое путалось с настоящим.

— Я был уверен, что умру молодым, и вот дожил до этого дня. Я думал, что ничего не добьюсь… я искренне верю, что не было в истории человека, который добился бы столь многих успехов, как я, со столь малыми способностями и малым усердием. Тут нечем гордиться. И есть чем гордиться. — Он взглянул на Кларенса и с удивлением, смешанным с раздражением, увидел, что тот просматривает пачку свежих писем.

— Я вижу, ты занят, — в его голосе слышался упрек.

— Да и тебе есть чем заняться. — Кларенс даже не поднял глаз. Дочитав письмо, он клал его в одну из двух стопок на полу террасы. На одни, по-видимому, надо было ответить, на другие необязательно. Кто-то еще так делал? — попробовал вспомнить Хэй. Потом снова задумался о себе, который уже скоро не будет собой, и подумал, почему — он это он, а не кто-то другой или вообще никто. — Мне сопутствовал успех, о котором я не мог и мечтать в юные годы. — Но это была неправда. Поэт Джон Хэй, наследник Мильтона и По, стал всего лишь автором «Маленьких штанишек». — Мое имя печатается в газетах и журналах всего мира и не нуждается в пояснениях. — Кто сказал, что это единственное свидетельство подлинной славы, в отличие от известности? Кажется, Рут, но Хэй не мог вспомнить.

Он повернулся к Кларенсу, увидел, что тот уже на ногах. Впервые он заметил, что мальчик отрастил длинную острую бородку, не модную ныне среди молодежи. Надо сказать ему потактичнее, чтобы сбрил ее до конца лета.

— Президент хочет тебя видеть, — сказал Кларенс.

К собственному изумлению, Хэй вскочил на ноги и помчался по коридору, где толпились люди, в кабинет президента. Очевидно, Нью-Гэмпшир привиделся ему во сне, он просто вздремнул в Белом доме, ожидая, когда позовет президент. Японцы…

Президент сидел у окна и смотрел на Потомак и синие дали Вирджинии. Он сгорбился и не был похож на себя, шумного и полного энергии. Джексон с портрета над камином внимательно смотрел на них.

— Садитесь, Джон. — Знакомый высокий голос звучал устало. — Жаль, что вы не очень здоровы.

— Спасибо, мистер президент, — сказал Хэй и понял, что сделал ошибку, столь стремительно промчавшись по коридору. Он без сил опустился в специальное гостевое кресло; напротив на стене были развешаны военные карты, их в любой момент можно было закрыть желтой шторой, если посетитель не внушал доверия.

Авраам Линкольн повернулся от окна и улыбнулся.

— У вас усталый вид, Джонни.

— Да и вы выглядите не блестяще, сэр, если мне позволено такое сказать.

— Я всегда так выгляжу. — Линкольн подошел к бюро с бесчисленными выдвижными ящичками и достал два письма. — Я хочу попросить вас ответить. Ничего особенно важного. — Он сел в глубокое кресло напротив, прижавшись поясницей к деревянной спинке, и перекинул длинную ногу через ручку кресла. Хэй, волнуясь, понял, что впервые за много лет вспомнил живое лицо президента, а не его вездесущие изображения. О чем он думал? Ах, да, это президент, и сегодня воскресенье, летний день.

— Я совсем не сплю — сказал Старец. — Мне кажется, что я сплю, но на самом деле это дремота, и я просыпаюсь утром, вконец вымотанный, или, как говорил священник своей жене…

Хэй почувствовал себя вдруг заодно с президентом, и грустные зеленые стены, усыпанные маленькими золотыми звездами, закружились вокруг них, как бывает с первыми волнами сна, который всегда начинается, каким бы неугомонным ни был человек, с пустоты, из которой вдруг возникает один образ, затем другой и, наконец, разворачивается безумное повествование, замещающее реальный мир, украденный сном, если только сон не есть реальный мир, который крадет день, пока продолжается жизнь.