Инфер 10

— И я знаю — хмыкнул я.

— Знаешь?

— Конечно знаю. Ты предсказуемый, Сесил. И не умеешь сдерживать эмоции. То, как ты внимательно слушал наш с рыбаком разговор, чавкая там наверху, то как ты сейчас поглядываешь на меня, когда думаешь, что я не замечаю… ты ведь уже решил меня сдать кому-то из своих весомых знакомых там в городе. Ты уже понял, что чужак я явно непростой, говорю странные вещи, прибыл неизвестно откуда и везет на своем плоту неизвестно что. Ты уже представил себе, как вприпрыжку добегаешь до важного знакомого и ему, только ему и только в мохнатое ухо шепчешь важную инфу о подозрительном чужаке и его подозрительных разговорах с вроде бы исчезнувшем наконец с радаром старым телохранителем. Ты обязательно расскажешь, с радостными всхлипываниями и ухмылками, про то, что у старого рыбака оказывается есть целый арсенал и подготовленные огневые точки там на окраине, что у него где-то большая богатая кладовка и наверняка там найдется тяжелый мешок звонких песо. Так может старому рыбаку пора поделиться? Ты уже представил, как тебя за это хвалят, дают приличную одежу, отсыпают сколько-то монет, и ты снова во весь опор несешься… нет, не к просранной тобой семье, чтобы поделиться с ними деньгами, а в ближайшую кантину, где тут же закажешь самую дорогую жратву с бухлом и начнешь всем вещать, что Сесил наконец-то вернулся, уже пригодился и вот-вот начнет подниматься все выше и выше…

— Я… — побелевший Сесил попытался выдавить из горла что-то еще, но не сумел и замер на носу плота неподвижным изваянием.

— Да, Сесил, да — кивнул я — Твое лицо выразительно как натертая о камни алая жопа гамадрила — видна каждая эмоция, предсказуемо каждое будущее действие. Ты уже решил нас всех сдать, поиметь с этого бабла, набухаться, снять пару шлюх, потратить все деньги… а утром следующего дня, протрезвев, уняв похмелье остатками из бутылки под кроватью, ты будешь валяться, смотреть в потолок и прикидывать как бы раздобыть еще деньжат, как бы прилипалой зацепиться за кого-нибудь весомого, чтобы за его счет припеваючи жить как можно дольше… Но при этом ты у нас гоблин разборчивый… ты мог попросить Мумнбу Рыбака приютить тебя, изменить тебя, дать работу — да сука работу тяжелую, выматывающую, но честную! Ты бы мог попросить ради своей семьи эту работу и каждый месяц отвозил бы им заработанные деньги. Но надо ведь пахать, да? Тянуть тяжелые сети, вытягивать сучьи крабовые ловушки, рвать кожу о ядовиты шипы рыб… а не для этого тебя мама родила, да? Еще ты бы мог попросить меня — чужака — взять тебя с собой, чтобы не возвращаться в город, где твоя репутация на самом дне. Ты бы мог попроситься уйти со мной — неизвестно куда, но почему не попытать удачи в пути хотя бы на полгода? Подзаработать, набраться умений, вернуться домой победителем, а не жалким членососом эсклаво… но это ведь надо куда-то плыть, работать шестом, спать в руинах… а тебя не для этого мама родила, да?

— Я… да я не… не собирался никому про вас и Мумнбу… я уважаю!

— Ты никого не уважаешь — усмехнулся я — В твоей голове просто нет этого понятия и никогда не было. И никаких жестких принципов у тебя тоже нет, Сесил. И ты до сих пор не задал главный вопрос…

— Это какой?

— Почему я трачу на тебя свое время, объясняя все это, раз ты такое неисправимое дерьмо…

— И почему? — в его уже не блестящих глазенках заплескалось что-то темное, скрываемое, но у него снова не получилось сохранить нечитаемую бесстрастность — Почему, сеньор Оди? Я хочу услышать ответ. Ведь мы уже рядом с домом…

— Потому что мне было скучно в пути и я просто коротал время — ответил я, опуская руку в прозрачную воду — А еще потому, что мне надо почаще напрягать мозги — так больше шансов вернуть утонувшие во тьме воспоминания. И мне полезно вернуть себе хотя бы азы сучьей дипломатии и словоблудия — так проще затеряться в юном первобытном мире. Так легче узнать нужную информацию. Поэтому я и учусь заново говорить долго и умно, а на тебе я практиковался, прекрасно понимая, что на тебя бессмысленно тратить слова…

— Бессмысленно тратить на меня слова?

— Да.

— Потому что я неисправим, да, сеньор? — темного «плескания» в его обиженных глазенках прибавилось.

— Нет, Сесил — улыбнулся я — Не поэтому.

— А почему же тогда? Подскажешь, сеньор, раз ты такой умный?

— Потому что ты умер — ответил я, вытаскивая руку из воды и почти без замаха отправляя выуженный снаряд в полет.

Камень размером с куриное яйцо влепился ему в переносицу с глухим стуком. Глаза Сесила потухли мгновенно. Шест выпал из упавших рук, а следом в воду рухнул он сам.

Встав, я поймал плывущий мимо шест и с его помощью парой движений утопил обмякшее тело и загнал его в черноту проглядывающегося под бетонной плитой пространства. В таких очень любят селиться крабы, осьминоги и всякая прочая хищная живность. А плита не даст выплыть даже раздутому от газов трупу. Встав в центре плота, я повел плечами, разминаясь, а затем погнал плот к выходу на широкую улицу, откуда доносились частые гортанные возгласы, вроде как свиной визг и громкий хохот. Я шел на звуки цивилизации…

* * *

С плотом я расставался с сожалением — старый, чуток перекосившийся, пару раз мной модернизированный, побитый столкновениями в руинах, он не подводил меня, но сейчас стал слишком приметной деталью. Поэтому я загнал его внутрь наискосок «растущего» из воды типового панельного железобетонного здания, ушедшего в воду почти по самую крышу, собрал все вещи в рюкзак, после чего перерезал веревки и растолкал бревна в разные стороны, половину выгнав наружу. Да при желании легко отыскать следы веревок там, где они глубоко впились в концы бревен, вгрызаясь все глубже, но кому это надо? Не покидая здания, я переоделся в полученную от Мумнбы одежду местных — очень просторная рубаха из грубой материи, доходящая почти до середины бедер, снабженная длинными свободными рукавами и столь же мешковатые штаны до щиколоток. Одежда прекрасно защищала кожу от палящего солнца, легко «прошибалась» желанным ветром, впитывала в себя пот, была прочной и достаточно приличной, чтобы явиться так в город. Мумнба покупал для себя и даже чуток поносил, но вскоре стремительно разжирел и больше не влезал в нее, но выкидывать отказывался — та самая слепая вера многих толстяков, что однажды они проявят силы воли чуть больше, чем обычно и резко постройнеют. Ага… только сюда совсем не подходит слово «чуть».

Нахлобучив на голову сплетенную из красноватого тростника шляпу, я закинул за плечи ремни рюкзака, хотя по сути это был самодельный заплечный мешок, с которого свисало мачете, а внутри хранились важные вещи, разобранный огнестрел с патронами и кое-какие пожитки, осмотревшись, убедился, что ничего не забыл и, отправив обвязанную вокруг подходящего камня старую одежду на дно провала, покинул укрытие и полез наверх, где в трещинах стены виднелись слишком правильно торчащие палки с обмотанными вокруг веревками. Когда ветер принес запах разогретого солнцем дерьма, я сместился в сторону, перебрался на соседнюю стену, обнаружил здесь укрепленную самодельную лестницу и уже по ней поднялся наверх, оказавшись на крыше. На последних ступеньках чуть задержался и осмотрелся, «сфотографировав» мысленно картину.

В нескольких шагах над стеной висит кабинка туалета, в ней кто-то жалобно урчит — вот откуда запах, все льется прямо в воду, а там внизу я видел расставленные рыболовные сети. В центре плоской крышки, размерами примерно двадцать на десять, расположен большой тростниковый навес, обставленный со всех сторон плетенными кадками с живыми деревцами, чьи кроны добавляют прохлады. Под навесом в два яруса спальные места — подвесные койки в воздухе и циновки на полу. Между кадок с растениями зажаты клетки вроде как с куропатками. Дальше за большим навесом, ближе к противоположному краю, что обращен к «шумной» улице, стоит еще один навес в разы уже, но при этом раза в два длиннее. Он также обставлен деревцами, свисают бананы, в теньке две большие клетки и в каждой по паре сонных капибар, явно не знающих, что скоро их пустят на мясо. Оба навеса не пустуют, но если центральный это скорее ночлежка, причем не бесплатная, то второй скорее разновидность здешнего уличного кафе, причем с тем, что мне сейчас было нужнее всего — с отличным панорамным видом на сам город и безразличными сонными соседями на лавке, разглядев которых можно скорректировать собственный внешний вид, а послушав их же, узнать как себя вести так, чтобы ничем не выделяться из общей массы. И все это абсолютно бесплатно. Идеально для не слишком богатого гоблина вроде меня…

— Даром сидеть не дам! — хриплый предупреждающий рев вполне мог принадлежать простуженному моржу, но издала его невысокая широкоплечая женщина с невероятного проработанными мышцами покрытого шрамами живота, стоящая за небольшой угловой стойке в торце длинного навеса.

Убедившись, что все мое внимание приковано к ее персоне — темное от загара лицо, максимально коротко остриженные волосы, раз пять сломанный и кое-как вправленный нос, какая-то широкая и мокрая от пота полоска материи поперек сисек и обрезанные из штанов шорты, он стянула с мускулистого плеча мокрую тряпку, шлепнула ей лысине заснувшего за стойкой оплывшего жирного бугая и повторила:

— Даром сидеть не дам, кампесино! Либо покупаешь выпивку или жратву — либо валишь нахер с моей крыши! Ночевка под навесом — одна монета. Стопка горлодера — одна монета. Миска похлебки…

— Одна монета? — предположил я, на ходу меняя решение и заодно курс.

Сначала я хотел приткнуться где-нибудь среди этого тяжело дышащего стада потных мужиков, дымящих дерьмовым табаком, задумчиво смотрящих вниз на водную улицу и с еще большей задумчивостью попердывая. Но горячее приветствие мускулистой владелицы безымянной забегаловки заставили меня передумать.