Инка
Шрифт:
– Вы ведь меня искали в аэропорту?
– Почем знаешь? – ухмыльнулся дед.
На его неподвижном буром лице царило спокойствие деревянной раскрашенной маски. Ни жилка, ни морщинка не выдали, что он там себе думает, подмечает.
В черном глазу ястреба, окруженном крошечными ресничками, тусклые лампочки автобуса жонглировали серебристой чешуей. Птица, восседая на плече деда, оглядывала прически и лысины пассажиров, прислушивалась, не возится ли где сладенький хомяк, не шебаршит ли сочная откормленная полевочка в сумке вон той дамы возле оконца водителя, не снует ли у кого под ногами серебристо-серая крыса-толстушка? Но ни мышей, ни песчанок, ни хомяков в волосах и плащах пассажиров не водилось, и ястреб потерял к люду в автобусе всякий интерес. Посмотрел на Инку долго и внимательно черной горошиной глаза, гордо выпрямился и продолжил трястись с достоинством на плече деда. А прибой недовольства между тем с неотвратимостью стихии подступал. Даже самые спокойные, безучастные к окружающему работяги поддались всеобщей панике и опасливо озирались на крючковатый
Потом какой-то грубый голос не выдержал и громко предложил выставить деда. Так отыскался вожак, клич был подан и сильные руки тут же, без промедлений стали послушно пихать деда, грубо и жестоко подталкивали его к дверям. И тут выяснилось, что Инкино запястье попало в капкан чьей-то сухой, хваткой руки, которая неуклонно тащит ее к выходу. Да еще волны Океана Людского шумят, ругаются, играют Инкой, как пробковым поплавком, письмом в бутылке или любым другим легким безвольным предметом, оказавшимся в пене бури. Тем временем экспресс проносился мимо тонущих в темени хижин местного населения, мимо почерневших лачуг, которые пригибались все ниже к земле, уступая место многоэтажным кирпичным замкам путешественников, дельцов и воротил. Деда с птицей на плече, а вместе с ними – Инку, крепко закованную в капкан, как оказалось, дедовой руки, вытолкнули на островок одиноко обдуваемой ветрами остановки, осыпая вслед суровыми морскими ругательствами и зверскими пиратскими пожеланиями. По обе стороны шоссе ветер ворошил сорные травы темных полей. На горизонте таяли розоватые и фиолетовые туманности, словно остатки света допивал жадный ненасытный великан.
Стены остановки украшали примечательные наскальные рисунки углем но их уже было не разглядеть без фонарика. Инка высвободила руку, воспользовавшись тем, что Огнеопасный дед и ястреб, многозначительно помалкивая, глядели вслед убегающему в мегаполис экспрессу. Порывы ветра укладывали, ворошили птичьи перья и ставили ирокезом волосы на Инкиной голове. Наблюдая, как хладнокровно и стремительно отдаляется экспресс, огорченный и обиженный дед выпустил вслед негостеприимному автобусу столб огня изо рта. В свете пламени лицо деда выглядело недоброжелательным и мрачным, губы его шевелились и, как шелуху, выплевывали новые и новые всполохи. От золотистого пламени занялись было травинки на обочине, запахло подпаленной весной, но придорожная сырость победила огонь, и все быстро укуталось обратно в свежие синие сумерки. Ястреб каменным изваянием чернел в темноте, внимательно разглядывал Инку при новых вспышках дедова гнева. И вот, когда снова рыжие языки пламени вырвались изо рта старика, Инка заметила на чешуйчатой лапке ястреба кольцо. Она пригляделась, ветер вдруг показался ей обжигающе холодным, почти ледяным, ведь она узнала костяное кольцо, старинное, как из музея, желтое с орнаментами в виде зверюшек и трав. Когда пламя угасло, бывалая в набегах и странствиях по бутикам города, Инка-знаток, кошачьим взглядом разъяв темноту, не выпускала кольцо из виду. Огнедышащий дед бормотал обидные слова по адресу давно скрывшегося за горой автобуса, искры снопами сыпались из его рта, являя пустынным полям бесплатный фейерверк. Инка прищурилась, сомнений быть не могло: на ноге птицы висит то самое костяное кольцо. «Уаскаро, Уаскаро, это твое кольцо, я уверена, ведь все, что связано с тобой, Уаскаро, забыть невозможно».
– Слышала, птица, – хмыкнул дед ястребу, – о чем я и говорил: дедов автобус всегда идет туда, где удача, но выбрасывает деда на полпути.
Проснулась Мама Килья, выплыла из фиолетовых покрывал, томно осыпала поля серебряными чешуйками-монетками, и все стало таинственным в ее сиянии.
В ответ на дедовы жалобы черное изваяние ястреба ожило, шевельнулось, оттолкнулось от стариковского плеча, оставив, наверное, рваный след когтей на тулупе. Крылья распахнулись, хлестнули воздух, и этот звук призван был привести в содрогание все полевое воинство: откормленных юрких мышек и медлительных пузатых крыс. Черный точеный силуэт птицы устремился к Маме Килье, словно нес к ее щекастому молочному лицу дедовы жалобы и обиды. Инка и дед не без зависти наблюдали, как ястреб парит над полем и, раскинув крылья, обнимает темные, шепчущиеся с ветром травы.
– Положим, и вправду, легенды о вас, как перелетные птицы, летают по миру. Пусть себе дальше летят. А я хочу знать, зачем вы меня искали в аэропорту? Уж объясните, а то вы меня здорово отвлекли, я человека пропустила, не встретила из-за вас, – распалилась Инка.
– Брешешь, я тебя и знать-то не знаю, – прищурился дед, и в густеющей ночи его глазенки хитровато блеснули.
Он поглядывал на Инку искоса, как на зверька в силке, выжидал, как она выпутается, что скажет или все-таки не найдется, сдастся.
– Не врите, вам про меня Уаскаро наверняка рассказывал!
– Как же, жаловался, – дед ухмыльнулся, – что спешишь и думаешь не о том.
– А еще, что он еще говорил обо мне? И вообще, где он? – почти крикнула Инка. Неожиданный возглас заставил содрогнуться деда, разбудил темные, дремлющие поля, встревожил задумчиво кружащего ястреба и привел в панику добродушную ленивую Маму Килью.
Возможно, тут-то Инка и срезалась, нарушила покой сумерек и спугнула готовность деда пооткровенничать. В этом была ее ошибка, согласно ритуалу надо было двигаться плавно и медленно, надо было выдувать слова осторожно, как легкий ветерок, не спеша выжидать и почтительно вытягивать тайны. «Эх, – опомнилась Инка, – надо было вначале спросить про него самого, про пламя изо рта, про дым из носа, а потом
тактично поинтересоваться, что это за легенды, как перелетные птицы, щебечут о нем на разных материках и островах». Но, кажется, было уже поздно.Такую грубую оплошность дед не простил, он потух и потерял к Инке всякий интерес.
Инка смущена, она почесывает затылок, приглаживает волосы, словно ищет в них совет, как бы положение выправить, как бы ошибку замять. Но все уже произошло, дед отвернулся и двинулся прочь. Вот он уже бочком входит в темное море трав. Он медленно бредет по полю, покачивается среди сорных цветов и былинок, оступается на кочках и колдобинах. Запрокинув голову, он кричит в небо на неизвестном языке: «Киу-киу». А об Инке и думать забыл.
Инка стоит на шоссе, ветер треплет ее сарафанчик, как рваный парус. Она жалобно смотрит вслед Огнеопасному деду, который темной каменной глыбой, пловцом в море трав, отдаляется все дальше. Инка то делает шаг за ним, то нерешительно отступает назад, не зная, стоит ли бросаться вдогонку, нужно ли кричать и плакать. Дай ей волю, так она с удовольствием бы осыпала деда оплеухами и выпытала про Уаскаро, где он и что с ним. Но дед быстро удаляется, его темная фигурка сливается с сумерками. Инка застыла и нерешительно смотрела ему вслед. Никогда ни один человек не расстраивал ее так, как это лукавое нетрезвое существо со шрамом вдоль лба. Ни один человек так не растравливал ее любопытство, как этот дед, который уносит с собой разгадку Уаскаро и ключи к его тайне. Инка защищает плечи от налетов порывистого ветра, она боится, что больше никогда не встретит этого человека в шкурах, легенды о котором перелетными птицами мечутся по планете. Огнеопасный дед сливается с темнотой, а птица кецаль поет ему вдогонку жалобную песнь. А что, если любой человек несет разгадки каких-то великих тайн? А что, если в каждом среди барахла, в вигваме-бедламе бессознания затеряны ответы на великие вопросы? Тогда каждого человека надо вот так, жалобно, с тоской, с грустной песней кецали провожать к темному горизонту.
Познав великие истины, но так ничего и не решившись предпринять, Инка побрела по шоссе, не оборачиваясь, не глядя туда, где по морю трав плыл в темноте неразгаданный огнедышащий человек. Инка шла не спеша, кофейник ночи был еще полон густой и медленной темноты. С асфальта поднималось накопленное за день тепло вперемежку с парами нефти, керосина и каучука, изредка ветер одаривал Инку бодрящим вдохом, свежим запахом сена и сырым, тревожным туманом.
Но как ни печальны песни, они рано или поздно замолкают, и как ни полон кофейник, он не тянется вечно, а ухабистый путь в итоге приводит куда-то. И вот почти растаяла, как мятный леденец, Мама Килья в бело-голубых чистых простынях утреннего неба. В ногах Инки гудят, роятся полчища мошек, тело стало легким, и кажется, только пальцем шевельни, только захоти, и взлетишь. Вон уже виднеется сухое крылышко зеленого жука, козырек «Атлантиса»: все Инкины тропы сходятся к нему, и не стоит сокрушаться и бессмысленно поминать еловый чай. Раз так, то нужно спешить: она услужливо прибавила шаг, пригладила на ходу взъерошенные, нечесаные волосы, расправила сарафанчик, тщетно надеясь, что эти незамысловатые меры приведут ее в порядок, сделают хоть немного похожей на старательных девушек, которые окончательно и бесповоротно залили себя в форму конторы.
Приближалась Инка к «Атлантису», усердно преображая себя для службы, была она – пугливый дикарь женского пола, измотанный, но довольно привлекательный и гордый. Облачение Инки, вытерпевшее ночную пешую экспедицию из аэропорта, не радовало мир свежестью, не поражало чистотой, а наскоро состряпанная где-то в подвалах обувь, все те же бордовые кеды об одном развязанном, истрепанном шнурке, и вовсе имели плачевный, убитый вид. Однако изматывающие душу сны и поиски Уаскаро пошли Инке на пользу: превратили ее в бледное, но живое, бойкое существо с недоверчивым острым взглядом черненьких, умилительно косящих глазенок. Последние метры до «Атлантиса» преодолела она бодро, расправив спину и плечи, на ходу не высказывалась, а была готова ко всему: к любым грубостям охранника, к любым нападкам Писсаридзе, и знала, что перенесет что угодно, лишь бы пустили внутрь, дали сесть, согреться и глотнуть обжигающий черный кофе. Утренний ветер выдул из нее остатки тепла, до дрожи бодрил, не давая прикорнуть на ходу, и от этого в голове были тишь, прозрачность и бессловесная, голодная ясность.
На пороге под пытливым взглядом камеры она немного отдышалась, скривила подобострастную физиономию, напряглась и еще разок, уже картинно поправила сарафанчик, демонстрируя готовность к работе. Потом она нажала что есть силы на кнопку звонка, пнула железную дверь боком, подтолкнула ногой, не без тоски заметив, что бордовые кеды утеряли цвет и щедро обросли грязью. Дверь не поддавалась, словно вросла в стену. Инка занервничала, вот ладошки ее уже стали совсем ледяными, влажными, вот она уже перестала прятать волнение от пристального взгляда камеры. Протекла целая река времени, две мухи досаждали и были наконец отогнаны, бабочка мелькнула и скрылась, какая-то машина остановилась у подъезда, проглотила мальчишку с оранжевым рюкзаком и, пыхнув дымком, отчалила. Потом вдруг тяжелая бронированная дверь, тихо скрипнув, отворилась, на пороге возник не охранник с усами и не тот, другой, чья жена никак не может похудеть, а совершенно незнакомый, коренастый человек в черной униформе. Инку он осмотрел с недовольной ухмылкой, стараясь показать, что кислая мина на его лице – не иначе как отражение Инки. Но она не обратила ни малейшего внимания на тонкую игру мимических мышц незнакомца и, тесня черного, как заморский таракан человека, шагнула внутрь, деловито шепнув: