Инка

Первым движением Инки было стыдливо заслонить, спрятать телом происшедшее, не дать чужакам, случайно оказавшимся в палате, увидеть и сглазить. Она придвинулась, склонилась, просвечиваемая насквозь в тоненькой льняной рубахе, превратившись в горный массив, скрыла происходящее от чужих глаз, пихнула кролика под одеяло, пусть пока отлежится, а там что-нибудь придумаем, как-нибудь выкрутимся – и дрожь трепала ее, как травку треплют ветра далеко-далеко от города.

Инка скрыла появление кролика, но, наверное, она замешкалась или побледнела, а может быть, рубаха ее неприлично просвечивала, только все соседки, все, кто был в палате, перестали шуметь-переругиваться, перестали браниться на яркий свет, не гремели, не топтались, а затихли, застыли и уставились в Инкину сторону. Опять завязывается неудовольствие, снова в воздухе чувствуется неодобрение, уже, наверное, сложили коллективные мифы, а в душе каждая соседка явно готовится к выпаду. Снова Инка знай отражай экспансию, защищай себя и слабое светящееся, еловый чай, существо. Неужели соседки, чье зрение и раздражение обострены от материнства, заметили, как судорожно Инка прятала кролика под одеялом, а если нет, почему тогда все они застыли с пеленками, со стаканами в руках и смотрят в Инкину сторону. Не разберешь, что написано на их лицах – каракули домашней брани или древние, как мир, письмена, повествующие о борьбе за существование, о том, что большие рыбы едят малых, а богатые – бедных, что у всех – разные цепи на шее и разные пищевые цепи на столе. И еще написано много такого, где слова не властны, а властны лишь древние возгласы, заклинания и всхлипы.

А тут еще, то ли от волнения, то ли от причуд организма, ветер окутал Инку запахом цветущего мандарина, ароматами целой рощи цветущих лимонов и магнолий. Это тихий ветер гладит золотое поле, это голос, мягкий, знакомый до слез, дротиком пробивая сердце-мишень, шепчет Инке на ухо: «Возлюбленная моя, ты дурманишь не хуже, чем лист коки. Косы твои – молодой маис, груди твои – спелые ананасы, аромат твой – пачули и дикий каштан, твои пальцы – сахарный тростник. Движения твои теперь плавные и статные, льняная твоя рубашка просвечивает, тело твое – сладкое и белое, как кокосовое молоко, а смоль твоих волос – летняя ночь. Единственная моя, я пришел потому, что ты загрустила, потому, что не озаряешь улыбками день, а Виракоча твоей души тает в печалях. Высшая моя, я пришел, чтобы осыпать тебя лепестками магнолий и роз, колокольчиками, дикими гвоздиками и васильками. Я решился, пришел и больше никогда не оставлю тебя».

И летят на Инку нежные лепестки, маленькие полевые цветочки, сотканные Солнцем, вплетаются в Инкины волосы, осыпают плечи, льняную рубаху и пол у ее ног.

Соседки и нянечки замерли, только хлопают глазами, кто – со стаканом, кто – с яблоком, кто – с пеленкой в руке, у кого оголена правая грудь, у кого – левая грудь оголена и младенец на руках. Все замерли, с интересом тянут букет ароматов и выплетают из него свой: кто – гвоздики, кто – лимона, кто – магнолии или шиповника. Взгляды соседок уплывают вдаль, туда, где весна, туда, где ветер перебирает майские цветы, кажется им, что волосы – длинные и неостриженные, что тела девственны и нежнее лепестков, что не все еще встречи свершились, будет еще ясный, солнечный день, и таит он в своих створках как жемчужница – встречу.

Им в ответ улыбается Уаскаро в дверях палаты, что-то случилось с Заклинателем, сразу и не поймешь, не разгадаешь. Лицо его просветлело и сияет, а лучики-морщинки разбегаются от улыбки по щекам. Брови его не сдвинуты и тучи рассеялись, лицо его просветлело и сияет покоем, взгляд его не летит вдаль и шум городов не беспокоит криками и мольбами. Видно, прав оказался мастер Бузина, знаток бус и ожерелий, прав, когда говорил: «Ты ищешь Огнеопасного человека, а найдешь мужа. Ты ищешь ученицу, а находишь возлюбленную». Соседки, молодые матери с детьми на руках, и те взволнованы, с интересом, со слезами на глазах они поглядывают, как нежно обнимает смуглый красавец возлюбленную, волосы его черные падают на ее плечи и закрывают от чужих глаз поцелуй. Мечтательно вздыхают соседки, тихонько подмигивают друг другу и, не дыша, чтобы не спугнуть событий, следят, что будет дальше. С ними затихли и нянечки, каких только историй ни услышишь в роддоме, каких сплетен ни подслушаешь, по сравнению с ними любой телевизор – погремушка.

Уаскаро, Заклинатель Встреч, осторожно берет малыша на руки, первый ли это его сын или у него много детей, спросите сами, но сейчас лицо его светится радостью и покоем, а соседки по палате и нянечки растроганно всхлипывают и роняют на пол слезинки. Инка впервые чувствует, как натянулась материнская струна, Инка занервничала, пододвинулась, готовая подхватить, спасти родное существо, ведь оно цепляется за воздух ручонками и вот-вот снова затянет от испуга пронзительный кошачий концерт. Но Уаскаро, Заклинатель Встреч, знает не только искусство бережного обращения с людьми, знает он, как надо держать совсем маленького человека на руках. Смотрит Уаскаро на сына, и Море Имен шумит у него в голове, самые разные, таинственные и сильные имена всплывают на поверхность и, отвергнутые, исчезают в волнах, опускаются на глубину ждать своего часа. Смотрит Уаскаро в глаза маленькому человеку, ищет в Море Имен подходящее для него, но потревоженное море беспокойно шумит, волнуется, грохотом волн мешает сосредоточиться и прячет свои сокровища на глубине. Попробуй нырни в темные холодные глубины Моря Имен. Но Уаскаро бесстрашен, он видит в маленьких черных глазенках золотые самородки, он смело ныряет в Море Имен, царапает рукой по самому дну, ищет, как бы назвать маленького человека, и вдруг улыбка озаряет его лицо.

И нежно уложив малыша в люльку рук, он что-то говорит, но ни няньки, ни соседки, ни даже Инка не слышат, что шепчет Уаскаро сыну. А говорит он следующее: «Здравствуй, милый мой Манко [28] , нет ни на Земле, ни за ее пределами таких славных и светлых дел, ради которых я пожертвовал бы тобой, ради которых я оставил бы тебя. Нет на Земле и на небе таких славных и светлых дел, ради которых можно жертвовать человеком. Не плачь, Манко, малыш, твой папа с тобой, и это главное».

28

Манко. Манко Капак – инкский культурный герой, легендарный первый правитель инков и основатель Куско. Сын бога Солнца Инти и богини Луны Мамы Кильи. Согласно легенде, вместе со своей женой-сестрой Мамой Окльо вышел из вод озера Титикака. Это же имя носил и младший брат Атауальпы и Уаскара – Инка Манко Капак (1516–1545), назначенный Франсиско Писарро марионеточным императором после казни Атауальпы и захвата Куско. В 1536 году возглавил общеперуанское восстание против испанцев. После поражения укрылся в провинции Вилькабамба, став основателем Ново-Инкского царства, просуществовавшего до 1572 года.

В тот же день, сорвав много восторженных взглядов у соседок и нянечек, Инка вырвалась из роддома. В руке у нее, как она и представляла, был небольшой пакетик с пеленкой и полотенцем, но, что она представить не могла ни раньше, во что не верила теперь, к груди ее пугливо припадал пушистый белый кролик дрожал от осеннего ветра и прижимал ушки от шума мегаполиса. Впереди Инки шествовал красавец с кожей цвета спелого миндаля, длинноногий, с узкими бедрами, от которых у всех нянечек начались прибои и штормы, он шел, прижимая к груди белый бутон одеял, излучающий мягкий неоновый свет. И когда из бутона слышался недовольный писк, нежный этот человек склонял голову, заглядывал туда и шептал: «Не плачь, не плачь, милый Манко, твой отец никому не даст тебя в обиду». Нянечки и сестры, молодые матери с детьми на руках и с детенышами в животах, все восхищаются: «Ну и красив этот смуглый мужчина, его волосы блестят на осеннем солнце, лучики-морщинки озаряют лицо радостью. А вы обратили внимание, как он нежно, ласково поправлял чепчик малышу. А правда, хорошо, до слез хорошо, когда отец заботливо прижимает сына к груди». Еще долго радостное, оживленное настроение не рассеивалось, по углам шептались, всхлипывали, а в воздухе стоял аромат магнолий и роз.

Несколько дней спустя Уаскаро с семьей отправился в путешествие, которое его возлюбленная, Инка, так давно и мучительно ждала. На стареньком «мерседесе» двинулись они в путь в те далекие края, откуда родом их души, – душа Уаскаро и душа Инки, туда, где берет начало Звездная Река, впадающая во все земные и лунные моря.

Не спеша петляли они по городу, выезжая на дорогу, и вот на одной из улочек им встретился жалкий, голодный и бездомный дядя Вася. Вид у него был угасающий, от отчаяния и раздражения изо рта у него валил дым. Чтобы спасти дядю Васю от голода и от верной гибели, они взяли его с собой. Дед по-хозяйски обустроил заднее сиденье для долгой дороги, обложился подушками и термосами, жевал уже шестой бутерброд с ветчиной, нянчил малыша и показывал всякие фокусы, например, отрывал клочок газеты, комкал в кулаке, а выпускал оттуда живую огненную бабочку. И сотни бабочек летели им вслед. Дядя Вася Пачакути оказался образцовой нянькой, он шипел и требовал не шуметь, чтобы не спугнуть сон младенца. Правда, иногда он нечаянно забывался, шумно грыз персики двумя передними зубами, косточки бросал в окно, и косточки эти метеоритами плыли вслед за машиной, каждая, шаря, нет ли поблизости звезды, чтоб прибрала к себе, нет ли незанятой орбиты.

Долго ехать к истокам Звездной Реки, но любая, даже очень длинная дорога приятна в хорошей компании и с хорошими песнями. Уаскаро счастлив, он в кругу самых близких ему людей. Удаляется машина, огненные бабочки кажутся искрами по кофейной гуще небес, уезжает Уаскаро, уходит на покой, на отдых, он выбрал семью и движется к истокам Звездной Реки.

«Но что же делать нам, что делать тем, кто не рассекает гармоничный небосвод, а остается здесь, в клубке противоречий, на земле, в городе Москве и курит один», – спрашивает мастер бус и ожерелий Бузина, разглядывая созвездия ночного неба со своего балкона и окуривая небо и созвездия никотиновыми смолами.

«Уаскаро, Уаскаро, ты выбрал покой, ты выбрал семью, ты не оставил сына и возлюбленную ради своих дел. Ты не принес в жертву любимых, и это твое право, так ты решил. Но что делать нам, мы остались совсем одни, без опоры. Ты уехал, Уаскаро, Заклинатель Встреч, и теперь никто не ведет нас, не указывает дорогу, не связывает наши пути, не ограждает от случайных людей. Как же быть?», – так грустит перед сном Человек-Краб, книга выскальзывает из его рук, а глаза устремляются в потолок, словно там должен появиться ответ.

«Э-э-э-э-х, Аскар, Аскар, куды мине теперь обращаться, бэзнадега мне, всем бэзнадега, кагда ты уехал», – бормочет Писсаридзе во сне, а сокамерники шикают и не могут догадаться, кого он имеет в виду. И сам Писсаридзе толком не знает, но отчего-то всхлипывает и вздыхает сквозь сон.

Ночь проглотила город, все его улицы и все его тропы. Азалия давно спит. Звездная Пыль снял ее руку со своего плеча, аккуратно и медленно поднялся, без тапочек прокрался к окну, уселся на табурет и, не обращая внимания на болтовню осеннего ветра, припал единственным глазом к мощному цифровому оку. Как же можно спать спокойно, зарываясь лицом в пушистую гриву любимой, когда астрономы всего мира не спят, а щурятся в телескопы, ведь уже который день на небе возникают странные сияния то тут, то там. Промерзнув насквозь, дрожа от холода, не чувствуя щеки от усталости и напряжения, Звездная Пыль шепчет: «Вот они, вот неизвестные огоньки, где телефон? Подайте его сюда, эх, надо дозвониться друзьям, в датскую обсерваторию и сообщить – явления пойманы и зафиксированы». Он снова припадает к нагретой его дыханием линзе, чтобы убедиться: вот они, новые и новые сияния на небе. Откуда они, Звездная Пыль пока не знает и вряд ли поверит, если ему сказать, что это Уаскаро и Инка едут к истокам Звездной Реки, что это огненные бабочки, дело рук дяди Васи Пачакути, летят за их стареньким «мерседесом». Похожие сказки ему рассказывала Инка, Звездная Пыль считает, что они здорово украшают жизнь, поэтому он улыбнется в ответ, а про себя возразит – это новые звезды рождаются, и вокруг каждой – свой мир. Так думает Звездная Пыль, и вряд ли стоит спорить с ним, ведь он по складу ума и по образу жизни – астроном. Живет Звездная Пыль на окраине и не знает, что люди вышли ночью на улицы, на балконы, забрались на крыши, запрокинули головы и смотрят на небо, где льется звездный дождь. В эту ночь взволновались люди, смятение происходит в душах, слезы сверкают в глазах. Туда, в кофейную гущу небес уехал Уаскаро, Заклинатель Встреч, а как теперь жить и что теперь делать без него, не понятно. Уехал Уаскаро, бросил работу, ушел на покой, он еще молод, еще полон сил, мог бы многие века помогать людям. Но случилось непредвиденное, он так решил, сделал выбор и уехал. Нет больше на Земле Верховного Заклинателя Встреч, и люди обеспокоены, они вышли на улицы, они выбрались на балконы, они вырвались на крыши, они спрашивают, каждый в отдельности и все вместе, хором шевелят губами: «Уаскаро, Уаскаро, о чем же ты думал, как же нам теперь быть?»