Интеллигенция

Общий план таков.

В столице сооружается своя громадная типография, печатающая тысячи копеечных изданий по всем отраслям знания. Всюду по губернским и уездным городам открываются киоски для распространения просветительной литературы. Для снабжения литературой деревни организуется по губерниям развозка книг и журнала на лошадях, в фурах, из села в село.

Учреждается ряд передвижных сельских театров и кинематографов, которые бы переезжали с места на место и доходили бы до самых непроходимых трущоб.

В уездных городах открываются вроде сельских народных университетов, с краткими популярными курсами по рациональному сельскому хозяйству, по элементарной медицине, литературе, наукам юридическим.

Не должны быть забыты и самые низкие подонки общества. Для них необходимы культурно-просветительные ночлежные дома, где бы бездомные нищие находили не только приют, но и душевный отдых: при ночлежных домах должны быть открыты читальни, а по праздникам устраиваться бесплатные литературно-музыкальные вечера. Вот общая схема. И всё это обязательно должно сосредоточиваться в одних твёрдых руках, чтобы была полная согласованность всех отдельных частей этой колоссальной просветительной организации.

Вот по этим-то руслам и потечёт широкой волной от главного центра в тёмные углы истинный свет культуры.

Само собой, что к этому великому делу должны быть привлечены все лучшие силы страны, и мы хотим верить, что, когда дело начнётся, они и объединятся вокруг нас. Ведь все писатели измучились, истосковались по настоящей, живой аудитории. По личному опыту говорю. Они с величайшим наслаждением понесут свой труд народу. И народ пойдёт навстречу, ибо и он истосковался по настоящему свету. Устал от своего пьянства, от своей темноты, тупости, невежества.

И тогда не пройдёт десяти-пятнадцати лет, как Россия станет наконец культурным государством. Все её несчастья исчезнут навсегда. Новое поколение русского народа нельзя будет узнать. Исчезнет и голод, и жестокость, и все его вековечные предрассудки…

Вот, приблизительно, всё, что я хотел вам сказать.

Титов. Так-с. Очень хорошо-с… Картину чарующую нарисовали. Но театр и прочее – это дело отдалённое, будущее… для правнучков, так сказать, хе-хе-хе… А вот о первом-то шаге, относительно журнала, надо потолковать. Я человек торговый, хе-хе-хе-хе-хе… простите меня, и всё свожу на мелочи, как вы изволили выразиться…

Подгорный. Нет, пожалуйста, я и деловую часть считаю важной.

Титов. Так вот-с, печататься журнал будет, разумеется, в моей типографии. Формат, бумага и прочие издательские вопросы… в это мы вас путать не будем. Конторская часть, разумеется, перейдёт к нам: подписка, контрагенты и прочее…

Подгорный. Вообще вы, как издатель, будете полным хозяином материальной стороны дела. Я так и имел в виду. Но, отдавая журнал в ваши руки, я должен знать, смотрите ли и вы на него как на первый шаг? То есть, в случае успеха, пойдёте ли вы с нами дальше и возьмётесь ли осуществить наши планы во всём объёме?

Титов. Хе-хе-хе-хе-хе… то есть во всей, так сказать, идеальной картине, вами нарисованной?

Подгорный. Да. Вот принимая в соображение всё, что я вам сказал.

Титов. Загадывать не люблю… Дело коммерческое, сами знаете, требует соображения с обстоятельствами, с вопросами. Да вы что торопитесь, Андрей Евгеньевич? Спеху нет. Вот о журнале спервоначалу столкуемся. А там поживём – может, и до фур доедем, хе-хе-хе-хе… О журнале-то мы не всё кончили, Андрей Евгеньевич. На тираж я не надеюсь. Вот что. Нынче конкуренция большая. Он за пятачок-то и все новости даёт, да, извините, и баб голых в придачу, хе-хе-хе-хе… заманить, приучить читателя надо-с. Вы – имя, Андрей Евгеньевич, слов нет-с, да народ-то вас знает мало… Ему занимательность нужна… Так вот я и хотел о литературной, так сказать, стороне переговорить…

Подгорный (несколько изумлённый). То есть что же, собственно?..

Титов (поспешно). О гонорарах за статьи, за редактирование и за другие статьи – об этом речь особо. Я бы хотел два слова о самом направлении…

Подгорный. Но позвольте… я полагаю, что направление вам наше известно… И вообще, литературная сторона дела будет всецело предоставлена нам… Мне казалось, что это само собой разумеется…

Титов (весело). Ну конечно, конечно, Боже ты мой. Да я не о том совсем. Какой я литератор. Вам и книги в руки, хе-хе-хе-хе… Я не об этом-с. Я вот о чём-с. Необходимо для оживленьица, чтобы в журнале карикатурный отделец был. Нынче без этой самой юмористики журнал не пойдёт. Верьте мне. Ну-с, а потом в журнале обязательно должны принять участие Маневич и Рукевич-Краморенко [6] . Это потому-с, что они сотрудники нашей газеты и большие пайщики всего дела. Неудобно их обойти. А потом, читатель их знает, и ваши три имени успех журналу обеспечат, уж как дважды два… Вы читателя душевностью возьмёте за рога, хе-хе-хе-хе… а они бойкостью-с… я только об этом… (Живо.) А теперь о гонорарах…

6

Маневич и Рукевич-Краморенко – Популярный фельетонист Влас Михайлович Дорошевич (1865–1922) с 1902 редактировал издававшуюся Сытиным газету «Русское слово»; Гиппиус считала, что смешно даже говорить о литературных достоинствах его произведений (Жизнь и литература // Новая жизнь. 1912. № 11. С. 120). В той же газете сотрудничал плодовитейший (250 книг) писатель Василий Иванович Немирович-Данченко (1844–1936), стиль которого – «во что бы то ни стало произвести эффект» (Отечественные записки. 1877. № 3. С. 98). Сходство фамилий указывает именно на них, но подобных был легион. Например, Пётр Ашевский (Подашевский) и известный эротическими сочинениями Марк Криницкий (Михаил Самыгин; 1874–1952), отвечавший на упрёки в бульварщине: «Пошлости, как таковой, нет…» В 1920-х эти литераторы публиковались и в советской периодике, в т. ч. освещали процесс о сопротивлении изъятию церковных ценностей (Известия ВЦИК. 1922. 6 мая). «Ашевский и Криницкий тряхнули стариной, написали по поводу допроса на суде патриарха несколько хлёстких фельетонов «под Дорошевича». <…> Когда-то писали и то, что угодно было Ивану Дмитриевичу Сытину. И без сомнения, стали бы писать верноподданническое и патриарху, если бы тот сейчас был в силе» (Окунёв Н. Дневник москвича. Кн. 2. М., 1997. С. 225).

Общее движение.

Подгорный (в сильном волнении). Нет, позвольте – вы, кажется, шутите… Карикатуры… и потом… Маневич и Краморенко… но что же между нами и ими общего?.. Простите, они могут писать в вашей газете и кому-нибудь нравиться… но начинать общее дело с Маневичем и Краморенко, которых как писателей я не люблю, как людей не уважаю… И вы отлично понимаете, почему… Нет, тут какое-то недоразумение… Если вы поняли, о чём мы мечтаем, то как вы можете говорить об их сотрудничестве?..

Титов. Я не о любви и уважении говорю, стерпится-слюбится, это дело житейское, хе-хе-хе-хе… Я знаю, о чём вы мечтаете. Очень даже понял. Да не пойдёт это. Надо лёгкости подпустить. Читатель глуп – поверьте мне. Миллионное дело имею…

Сергей Прокопенко (не выдержав). Ну и проваливайте со своими миллионами. Вы с нами как лавочник разговариваете.

Иван Трофимович. Полно, голубчик, так нельзя.

Сергей Прокопенко (отмахивается и возвышает голос). Я, по крайней мере, заявляю, что продавать свои убеждения не намерен. Да-с, не намерен, господин миллионер. И ни с какими бульварными юмористами вместе работать не буду. Пусть другие соглашаются, отказываюсь. Да, отказываюсь.

Николай Прокопенко. Великолепно. Только не ори. Считай за мной двугривенный.

Титов. Хе-хе-хе-хе… горячи-с, очень горячи-с… Без торговли никакое дело не делается: поторгуемся – столкуемся.

Подгорный. Нет, столковаться, очевидно, мы не можем. Ваши условия абсолютно неприемлемы.

Титов. Напрасно-с. Подумайте, Андрей Евгеньевич. Дело хорошее. Мешать вам ни Маневич, ни Краморенко не будут. Это больше для самолюбия их. Все мы люди, хе-хе-хе-хе… А карикатурки – на самой последней страничке, так, в заключение… Ведь мечту – что же издавать-то её. Мечту читать никто не будет. Не для себя же её издавать. Она денег стоит.