Интерференция/2025

— Повторения не будет, — отрезала она. — Протокол будет активирован.

— Хорошо. Действуйте, Хелен. Решите проблему.

Экран погас.

На мгновение идеальная маска дала трещину. Хелен закрыла глаза. Рука сама поднялась, и она с силой вжала ноготь большого пальца в подушечку указательного. Острая, заземляющая боль. Но она не помогла. Пульсирующий спазм уже зарождался за правым глазом. Тихий стук, набат, который слышала только она. Скоро он перерастёт в мигрень. Её личный, персональный шум.

Она ненавидела эту слабость. Напоминание об отце, который тоже страдал от мигреней. Он называл их «платой за совесть». Хелен предпочитала считать их побочным эффектом стресса.

Она сделала глубокий вдох, заталкивая боль обратно в тёмный угол сознания. Выпрямилась. Когда она снова открыла глаза, в них был только холод стали. Она нажала кнопку на селекторе.

— Марко, — её голос снова был твёрдым.

В маленькой кухне на другом конце города Марко Веронези посмотрел на экран своего планшета. Он как раз закончил мыть посуду. На экране появилось сообщение от Хелен: «Актив 7. Стамбул. Декомиссия. Протокол 4».

Марко вздохнул. Его взгляд упал на дверцу холодильника. Там висел неумелый детский рисунок. Жёлтое солнце и кривой домик. Подпись печатными буквами: «ПАПЕ».

Он осторожно провёл по рисунку пальцем. На секунду его широкое, покрытое шрамами лицо смягчилось. Затем он отвернулся. Лицо снова стало каменным. Абсолютно преданным. Не корпорации. Ей лично.

Он уже мысленно прокладывал маршрут для своей группы. Декомиссия. Обнуление риска. Он знал, что за этим стоит.

Хелен в своём офисе уже отдавала приказы.

— Статус по группе Гамма. Время на выполнение — девяносто минут. Сопутствующий ущерб — минимизировать. Свидетели — обнулить. Вопросы?

В динамике раздался спокойный голос Марко:

— Вопросов нет. Выполняем.

Связь прервалась. Хелен осталась одна в тишине своего кабинета, наедине с огнями города и нарастающей болью.

Старый «Фиат» дребезжал каждой деталью, пока Хавьер вёл его по ночным улицам Стамбула. Он ненавидел этот город. Слишком много людей, слишком много шума. Он вёл машину на чистых инстинктах, снова и снова прокручивая в голове последние недели. Паника в голосе Люсии. Его собственное раздражение. «Люсия, я занят. Давай позже».

Позже не наступило. Она исчезла.

Вина была кислотой в желудке. Топливом. Она гнала его вперёд, сжигая всё, что осталось от человека, которым он когда-то был.

Он свернул в тихий спальный район. Одинаковые пятиэтажки, тусклые фонари. Идеальное прикрытие.

Он увидел его сразу. Тёмный фургон без номеров, отъезжающий от подъезда нужного дома. Что-то внутри, отточенное в Могадишо и Кандагаре, дёрнуло стоп-кран. Опоздал.

Бросив машину, он бегом направился к дому. Сердце колотилось о рёбра ровным, сильным ритмом. Не от страха. От предвкушения.

Дверь нужной квартиры на третьем этаже была приоткрыта. Хавьер вытащил из-за пояса «Глок» с глушителем и вошёл внутрь тенью.

Внутри царил порядок, нарушенный профессиональным обыском. Не погром, а хирургическая операция.

В центре гостиной на полу лежал мужчина лет пятидесяти. На его рубашке расплывалось несколько тёмных пятен. Его просто казнили.

Хавьер опустился на колено рядом с телом. Кто ты? И почему ты был последним, с кем говорила Люсия?

Он осматривал комнату. Что-то было не так.

Правая рука убитого была в крови. Он лежал на боку, и под ним, на светлом паркете, виднелось что-то тёмное. Хавьер осторожно приподнял плечо мертвеца.

Он перестал дышать.

Умирая, мужчина успел нарисовать пальцем в собственной крови странный символ. Он был похож на стилизованный лабиринт или кельтский узел. Это было послание.

Хавьер не понимал его смысла, но чутьё кричало, что это — ключ. Он быстро достал телефон и сфотографировал рисунок.

Тихий скрип половицы в коридоре заставил его вскинуть голову.

Он не был один.

Они вернулись.

Из дверного проёма высунулся ствол с глушителем. Хавьер откатился за диван в тот самый момент, когда пуля вонзилась в паркет там, где только что была его голова.

Короткий, глухой хлопок. Ещё один. Пули прошивали обивку дивана.

Хавьер ответил вслепую, стреляя в сторону дверного проёма. Не убить. Подавить. Заставить их спрятаться.

Он услышал приглушённый вскрик и звук падения тела. Одного зацепил. Но их было больше.

Он вскочил и рванулся к окну. Перестрелка в тесной квартире была самоубийством. Его цель — не победить. Выжить.

Ещё один выстрел чиркнул по левому боку, чуть выше пояса. Жгучая боль. Адреналин тут же приглушил её.

Морщась от боли в боку, он с разбегу ударил в раму правым. Стекло разлетелось с сухим треском. Хавьер прыгнул.

Приземление на металлический козырёк подъезда было жёстким. Не останавливаясь, он спрыгнул на асфальт, перекатился и скрылся за мусорными баками. Он замер, тяжело дыша, прижимая руку к кровоточащему боку.

Из подъезда вышли трое.

Они двигались со слаженностью, которую дают годы тренировок. Никакой суеты. Один прикрывал, двое вытаскивали раненого. Они не стали его искать. Словно он был не угрозой, а досадной помехой.

Они погрузили раненого в неприметный седан и спокойно уехали.

Хавьер смотрел им вслед. Холодный ночной воздух остужал кожу. Боль в плече становилась острее, превращаясь в злой, сфокусированный огонь.

Это были не бандиты. Это были профессионалы высочайшего класса. Призраки.

И он только что попал на их радар. Он больше не был охотником. Теперь он сам стал дичью.

Шум только начинался.

Глава 2: Рекрутер

Дмитрий Воронов не любил спешки. Особенно по утрам. Спешка — удел курьеров и дилетантов. Вечная попытка наверстать упущенное суетой. Он же предпочитал начинать день с ритуала. С медленного, почти медитативного процесса, который настраивал его разум на нужный лад.

Его кабинет в одном из безликих зданий на Фрунзенской набережной был аномалией. Островком личного вкуса в океане казённой функциональности. Вместо стандартных портретов и карт мира — тёмные книжные шкафы из морёного дуба, забитые томами поэзии Серебряного века.