Инженеры
Шрифт:
Когда Карташев поднес ей золотые часики с цепочкой, о чем она тоже намекнула, она ласково улыбнулась и сказала:
– У вас хороший вкус - качество, которым должен всегда отличаться друг дома. А вот у мужа, - прибавила она, - вкуса никогда не бывает.
Но когда Карташев после часов поднес ей и кольцо с маленьким, но очень хорошим рубином, она была совершенно растрогана и, горячо целуя Карташева, сказала, обращаясь в первый раз на "ты" к нему:
– Ты великодушный!..
И все время она восторгалась рубином.
– Это мой самый любимый камень и очень хороший. Хороший рубин должен быть похож на свежую каплю крови, смотри вот теперь: сверкает,
И черные глаза румынки сверкали при этом, как черные бриллианты.
Не так успешно шли дела у Карташева по возложенному на него Савинским поручению.
Главный инженер, очень простой, без всяких претензий человек, несмотря на разницу лет и свой генеральский чин, держал себя с Карташевым как товарищ, одного притом выпуска с Карташевым.
Он наклонял к Карташеву свое большое, в очках, лицо и объяснял, почему он должен был подать и подал уже в отставку.
– У вас несколько начальников, и каждый из них, не спрашивая вас, распоряжается, а вы отвечайте за все. И благо, если бы только старшие еще распоряжались: распоряжаются решительно все. Пьяный ротный - полный хозяин на линии, каждому начальнику станции грозит расстрелом, отменяет поезда, создаст невообразимый хаос, уйдет себе со своей ротой и утонет там где-то в армии. Ищи его, когда десятки других продолжают хаос...
– А кто теперь главный инженер?
– Генерал генерального штаба.
Инженер махнул рукой.
– Они всё знают, они специалисты ведь по всему...
Карташев счел долгом все-таки ознакомить бывшего главного инженера с своим поручением и очень пожалел, что этот главный инженер уже оставил свой пост, так как, выслушав все внимательно, сделав несколько замечаний, он в общем одобрил все предположения и даже сказал, на какое количество поездов надо рассчитывать в сутки.
С генералом генерального штаба не так просто было увидеться. Надо было явиться в приемные часы и ждать очень долго, пока ввели Карташева в кабинет генерала.
Генерал принял Карташева стоя. Это был средних лет генерал, нервный, стройный, с красивыми глазами.
– Чем могу быть полезным? - встретил он Карташева, слегка выправляясь и поправляя свои аксельбанты.
Карташев начал объяснять.
Генерал слушал непривычную для его слуха речь штатского и, морщась, так всматривался в Карташева, точно ему были уже известны все его похождения с румынкой.
Когда Карташев кончил, он чувствовал, что никакого впечатления на генерала не произвел, почувствовал вдруг, что все то, что он сообщил генералу, - теперь уже не важно, а важно что-то другое, чего он, Карташев, не знал.
А может быть, генерал только делал вид, что слушал, и теперь, когда Карташев кончил, он, захваченный врасплох, был в затруднении, что ответить.
– Оставьте это письмо и эти бумаги у меня, - сказал генерал, - я должен над всем этим подумать, и приходите ко мне через три дня.
От генерала Карташев отправился к бывшему главному инженеру.
Тот махнул рукой и сказал:
– Не думаю, чтоб и через три дня он ответил вам что-нибудь путное: они ведь совершенно не в курсе дела, не понимают нас, штатских, и считают, что дело может только идти с людьми военными. Дай бог, чтобы я был плохим пророком, но я боюсь, что он начнет у вас ломку на свой военный лад.
Через три дня, когда Карташев явился опять к генералу, тот принял его уже в общей приемной и, едва протянув руку,
лаконически сказал:– Отправляйтесь к месту своего служения.
Карташев растерянно, виновато поклонился и поспешно вышел.
На улице он вздохнул всей грудью и подумал: "Довольно глупо все это, однако, вышло".
"Да, глупо, глупо", - досадливо твердил он себе, идя по красивым, оживленным улицам Букарешта. Сновали всех оружий военные, дамы, все почти такие же, как и его румынка, с черными и серыми глазами, смуглые, с роскошными черными волосами. Одни немного красивее, другие хуже, одни в экипажах, другие пешком. Военные жизнерадостные, возбужденные, хозяева жизни. Это так сильно и впервые почувствовал сегодня Карташев, считавший до сих пор, что высший приз жизни - его инженерный мундир, доставшийся ему как-никак неизмеримо большим трудом, чем всем этим господам их мундиры. И какое-то злобное чувство закипало в его душе.
Когда он сообщил бывшему главному инженеру результат своего свидания с генералом, он сказал:
– Этого надо было ожидать. И все это только потому, что вы штатский: нет доверия штатским, - у них нет энергии военного, нет дисциплины военного, они не люди. И нас спасает только то, что среди военных нет еще никого, кто сколько-нибудь знает наше дело, и поэтому на эту войну всем инженерам, сидящим на действительном деле, опасаться нечего, пока только нас, старших, власть имеющих, они прогонят, но к следующей войне они подготовятся, и во всех этих железнодорожных батальонах наши инженеры скоро уступят место военным... Спасет вас и то еще, что ваша дорога все-таки частная, а посмотрите, что делается на Фраштеты Зимницкой: там наши инженеры, уже прикладывая руку к козырьку, рапортуют: "Доношу вашему превосходительству, что на вверенной мне дистанции все обстоит благополучно" и так далее.
– Что ж мне теперь делать? - спросил Карташев. - Ехать?
– Конечно. Отпишите Савинскому все, я на днях еду в Одессу, отвезу ему письмо ваше и сам расскажу ему.
Так Карташев и поступил, выехав на другой день по железной дороге в Галац.
Он был очень тронут тем, что румынка приехала проводить его. Она была очень в духе - получила письмо от мужа. Он отличился в сраженье, получил орден и назначен батальонным на место своего убитого начальника.
– Если так дальше пойдет, он может воротиться генералом. О, тогда со мной будет другой разговор: тогда кто угодно будет себе считать за честь быть другом дома.
Карташев поинтересовался, как ее друг дома отнесся к подаркам.
– Я их покажу ему, когда ты уедешь, иначе, сгоряча, он может наделать тебе много неприятностей. Я, конечно, ему не скажу об наших настоящих отношениях, скажу, что просто так себе ты поухаживал за мной, и в конце концов он и сам будет доволен, так как твои подарки припишут ему.
– Я никак не мог предположить, что ты приедешь на вокзал... Впрочем, постой: я купил было для сестры брошку...
– Нет, нет... больше не надо, не надо... Я ведь даже не смогу и поцеловать тебя больше за нее.
Но Карташев настоял, пошел в свое купе, куда звал и румынку, но она отказалась идти, и принес брошку.
– Право, это так мило с твоей стороны, ты такой добрый, и я очень и очень жалею, что ты уже уезжаешь... Постой... и я тебе дам на память...
Она торопливо порылась в своем ридикюльчике, достала маленькие ножницы и незаметно отрезала ими кончик локона сзади на шее.
Передавая Карташеву, она шепнула, вспыхнув:
– У меня больше всего в памяти осталось, когда ты, помнишь, целовал мою шею...