Исход

Я пытаюсь сесть, но ватное тело не слушается. Я спрашиваю, сколько прошло времени после катастрофы. Артур отвечает, что около суток. Это много, очень много! Что с Ребеккой? Что с другими? Прошу Артура помочь мне встать. Он черпает воду из жестяного таза чашкой, и снова протягивает мне. Он даже не помыл её. Меня сковывает очередной приступ тошноты, но ради Ребекки я заставляю себя пить.

Пытаюсь встать, но тут же падаю обратно. Голова кружится и нестерпимо болит. Кажется, у меня сотрясение мозга. Но я вновь силюсь подняться. Я спасу Ребекку. Мокрая от пота одежда липнет к телу. Хочу снять водолазку, но Артур останавливает меня, говорит, что если я хочу выйти, придётся надеть ещё и паранджу, иначе кожа сгорит на солнце. Я прошу его помочь. Артур берёт меня под руку и помогает встать. Ноги подкашиваются, но я держусь. Кажется, я хочу есть. Но о еде я даже боюсь заикаться: представить не могу, чем питаются на поверхности.

Артур протягивает тёмные очки и серый марлевый мешок с прорезями для глаз. Говорит, что большинство ходят так, полностью закрытые от солнца. Вот у Зака, говорит, иммунитет. Он справляется без очков и паранджи. Я стараюсь не смотреть на бурную жизнь, которая разворачивается на оправе солнечных очков, и надеваю их. Мир становится серым. Затем Артур одевает на меня просаленный мешок, который он назвал паранджой. Какая это паранджа? Настоящая паранджа, помню из загрузок, женская одежда в мусульманских странах, а не грязная мешковина. Но я молчу. Я не говорю Артуру, что его мешок никак нельзя называть паранджой. Я жду, пока он наденет свой балдахин, и стараюсь не упасть от слабости.

Артур берёт меня под руку, и мы выходим. Бытие ослепляет: даже сквозь чёрные очки и сетку паранджи мир нестерпимо светится. Горячий воздух тут же пронзает лёгкие, не давая сделать и шага. Паранджа прилипает к моему мокрому от пота лысому черепу, и кажется, будто на голове полыхает огонь.

Я не могу сдвинуться с места, Артур терпеливо ждёт, когда я совладаю с собой. Он говорит, что днём стараются не покидать палаток, все работают ранним утром или вечером. Табор меняет стоянку ночью. Я не хочу узнавать подробности их жизни, я прошу отвести меня к Ребекке. Артур говорит, что лазарет на краю стоянки. Там, в общем шатре, они держат больных. Я же, по их мнению, здорова, поэтому меня поместили в палатку Артура. Я хочу возмутиться, но передумываю: на ковчеге в общей каюте я прожила десять лет. Правда, на ковчегах женские каюты располагаются отдельно от мужских. А вот семейную, с одной или с двумя комнатами, надо заслужить. У моих родителей была именно такая – двухкомнатная. Почти дворец.

Опираюсь на Артура и с трудом переставляю ноги. Жар от серого песка ощущается даже через подошву обуви. Между палаток почва утоптана; сами тенты, собранные из непонятно чего, утопают в песке и мусоре. В душном воздухе витает тошнотворный запах гнили. Или так пахнет моё новое одеяние, которое с момента создания, скорее всего, даже не стирали.

Артур говорит, что отныне это мой дом. Я должна стать их врачом и обучить врачеванию всех, кто сможет учиться. Я тихо интересуюсь, почему этого не делал их предыдущий врач. Потому что предыдущий глава табора не считал обучение необходимым, отвечает Артур. Барон полагал, что самое главное – научить людей драться и добывать воду. Теперь старый барон умер, а новый барон имеет прогрессивные взгляды. Я замолкаю. Говорить мне тяжело, высказывать своё мнение относительно «прогрессивных взглядов» совершенно не хочется. Наверное, солнечная радиация влияет и на способность ясно мыслить. Если я выживу, если не смогу вернуться домой, значит, меня ждёт та же судьба – сойти с ума от невыносимой жары.

Обливаясь потом, превозмогая боль и сдерживая рвотные позывы, дохожу до большого шатра, который Артур назвал лазаретом. Артур поднимает полы тента, и я прохожу в чёрную дыру.

После ослепительного солнца ничего не вижу. Артур помогает снять паранджу, снимаю очки, и мир становится зелёным. Я готова упасть от слабости, но меня держит Артур. Через некоторое время круги перед глазами меркнут, и передо мной предстаёт лазарет во всей красе. Люди лежат прямо на земляном полу, на тряпках. Все вместе. Раненые граждане ковчега кажутся белоснежными по сравнению с загорелыми людьми поверхности. Раны всех, и моих соплеменников, и кочевников, перемотаны грязными тряпками. Кто-то стонет. В густом прелом воздухе стоит тошнотворный запах болезни и разложения. Делаю пару шагов по узкому проходу, и моё сердце обрывается: Ребекка лежит без сознания. Я забываю обо всём: о том, что я еле стою на ногах, что меня вот-вот стошнит, о том, где я оказалась. Я отпускаю Артура и шагаю к ней. Сажусь рядом, поднимаю тряпки, которыми её укрыли, и от увиденного у меня перехватывает дыхание. Открытый перелом ноги. Ребекке грубо вправили кость, нога распухла и загноилась. Тряпки, сдерживающие перелом, мокрые от крови и выделений. Касаюсь её лба: жар чувствуется даже среди окружающего пекла. Сепсис. Нет никакого сомнения, что рана заражена. Её нужно срочно промыть, нужно вколоть антибиотики. Почти кричу от ужаса. Почему рану не промыли водой? Где аптечка из бронехода?

Артур опускается рядом. Он кладёт руку на моё плечо.

– Ника, у нас нет воды, – тихо говорит.

Я убираю его руку и смотрю ему в глаза.

– Неужели вы все тут настолько неграмотны, что не понимаете, что раны нужно промывать чистой водой? Если вы хотите, чтобы я…

– У нас нет воды, – перебивает меня Артур. – Совсем нет.

У меня в голове воцаряется хаос. Я помню, что с водой на земле проблемы, поэтому нормы на ковчегах маленькие. Но не может такого быть, чтобы её не было совсем.

– А то, чем меня поили? Принеси сюда хотя бы этот таз. Она же умирает! – плачу. Артур смотрит на меня с искренним сочувствием, но мне всё равно хочется убить его. Это он во всём виноват. Наверное, он руководил нападением на наш транспорт. Не знаю, почему я так решила. Я его ненавижу. Ненавижу! Ненавижу всем сердцем.

– То, чем тебя поили, та вода – это вода для всей деревни. Колодец, который мы вырыли, почти высох. Нам надо менять стоянку, и мы будем делать это через два дня, когда скопим достаточно воды для перехода.

– Через два дня? – меня скручивает спазм. Отдышавшись, обвожу глазами раненых. – А как же они?

– Лучше десять трупов, нежели смерть всего табора.

Мой мир рушится, падает во тьму. Я смотрю на него, на этого грязного человека, и не могу понять. Как можно оставить людей умирать? Как можно не давать воды?

– Я сама принесу воду. Ты принеси аптечку из нашего бронехода. Она уцелела?

Артур вновь кладёт руку на моё плечо. Но уже не мягко, а властно.

– Ты ничего не принесёшь, – говорит холодно. – Вода нужна для перехода на другую стоянку. Нас тридцать человек. Люди должны как-то пить до тех пор, пока мы не выроем колодец на новом месте. Но мы не можем собрать воду даже на переход. Поэтому Зак злился, когда я поил тебя. Эти две кружки – наша дневная норма, Ника. Мы не будем промывать раны. У нас нет воды.

Я с силой сталкиваю с плеча его руку и поднимаюсь. Аптечка, спрашиваю, где? Она уцелела?

Артур встаёт следом и отрицательно качает головой.

– Уцелела, – говорит. – Только Ребекке ты уже не поможешь. Лекарства необходимо сохранить для излечимых больных.

Я кричу, истошно кричу. Ненависть к этим людям душит меня. Они убили Ребекку. Они убили Тома и Зульфию. Как же я хочу, чтобы все они здесь, наверху, тоже погибли.

– А зачем, зачем ты сказал, что я могу её спасти? – толкаю Артура в грудь и уливаюсь слезами. – Их спасти? Зачем обманул меня?

– Чтобы спасти тебя. Потому как ты больна излечимо.

Ужас валит меня с ног, я падаю на колени. Слёзы бессилия душат. Артур спокойно стоит рядом, ждёт, когда я успокоюсь. Свет озаряет мир и тут же гаснет: в лазарет кто-то вошёл. По шуршанию ткани слышу, как человек снимает накидку.

– Что с ней? – спрашивает мягкий женский голос. Удивляюсь: на поверхности живут женщины?

– Она знакомится с реальным миром, – отвечает Артур.

– Что-то у неё плохо получается. Ты уверен, что это лысое существо нам нужно живым?

– Уверен, Роза. Это, как ты выразилась, лысое существо – прекрасная молодая женщина, биолог. Она станет нашим врачом и будет учить нас грамоте.

– Мне кажется, она ничему не будет нас учить. Я бы не стала помогать тем, кто забрал у меня всё.

– Ника станет.

– Только если вы дадите мне воду и аптечку, чтобы спасти Ребекку, – я оборачиваюсь к говорившей и замираю.

У входа в лазарет стоит высокая худая женщина. Она не просто худа, она болезненно худа. Она выглядит как узники военных лагерей в загрузках истории. Её щеки настолько впалые, что кажется, будто сквозь испепелённую солнцем кожу проступают очертания зубов. Глаза окружают болезненно чёрные круги. Женщина понимает мой остекленевший взгляд и криво улыбается. У неё два зуба, и те – чёрные.