Искандер-наме

ОТНОШЕНИЕ СОКРАТА К ИСКЕНДЕРУ

Где твой саз, о певец! Пусть он радует! Пусть Он сжигает мою непрестанную грусть! Звуков шелковых жду, — тех, внимая которым, Распишу румский шелк я тончайшим узором.

* * *

Так промолвил мудрец, дивно знающий свет, — Тот мудрец, для которого скрытого нет: В те далекие дни, повествуют преданья, Ионийцы являли пример воздержанья. Жизни, полной лишений, желали они. Вожделенья огонь подавляли они. Удивляла вошедших в румийцев жилища Мудрость жизни большая и скудная пища. Сберегавший в себе пламень жизненных сил, — Тот, кто все вожделенья сурово гасил, Не пил сладостных вин и не ведал он страсти, Чтоб рассудок не знал их сжигающей власти. Кружит голову страсть. Пыл удерживай свой, Если впрямь дорожишь ты своей головой. Ионийцам казалось: во всем они правы, Но от жизни влекли эти строгие нравы. С суши на море утварь они понесли, И для жизни избрали они корабли. Быть мужам возле жен, — не всегда ль безрассудно? И для жен сколотили отдельное судно. Не страшились мужи в битве яростной пасть, Но влекущую к женам отринули страсть. И могло показаться: задумали греки, Чтоб из мира их семя исчезло навеки.

* * *

Неким утром, лишь солнце украсило мир, Искендер для ученых устраивал пир. Он мутрибу сказал: «Я делами сегодня Не займусь. Пировать мне сегодня угодней. За Сократом пошли. Пусть прибудет Сократ. Отрешившись от благ, всех мудрей он стократ». И пред тем, кто для всех мог являться примером, Встал посланец: «Я послан царем Искендером. Чтоб свой кубок наполнить, явись, о мудрец, Приодевшись поспешно, в Хосрове дворец». Но отшельник, согласно своим поученьям, Не склонился нимало к его обольщеньям. Он сказал: «Должен так ты царю донести: Ты того не ищи, чего нет на пути. Я не здесь, где царит Искендера величье. Здесь не я. Перед вами — одно лишь обличье. Тот, кто господу служит, кто чище огня, Из чертогов господних добудет меня». Сей ответ, словно нить просверленных жемчужин, Принял царь, хоть иной был душе его нужен. Понял Властный: Сократ — отрешенья свеча» Что горит, из безлюдья сиянье меча. Этот блеск только тот примет в жадные очи, Кто, как месяц, не спит в продолжение ночи. Искендер приобрел многославный престол, Но в желаньях своих он лишь к истине шел. И всегда каждый муж, обладающий знаньем, Хоть коротким ему угождал назиданьем. И хоть много в подарок он принял речей, Так не радовал сердце подарок ничей, Как подарок, идущий к нему от Сократа: Речь Сократа была трезвым знаньем богата. Он решил, чтобы все же в сегодняшний день Был Сократ приведен под высокую сень. Доложили царю: «Нет безлюдней безлюдий, Чем Сократа приют. Что отшельнику люди! Так ушел он от мира, от всех его дел, Что как будто гробница — Сократа удел. Без родных и друзей он живет беспечален В нищем доме, похожем на камни развалин. Мог бы, ведает он, весь помочь ему свет, Но на свет не намерен он выглянуть, нет! В грубой ткани бродя, не желая атласа, Ежедневно постясь, не вкушает он мяса, И на целые сутки довольно ему Только горстки муки. Больше пищи — к чему? Только господу служба Сократу знакома. Для людей у Сократа не будет приема. Знать, решил он: «Души суетой не займи!» Не ему ль подражая, живет Низами? Так твердили о том, чья высокая вера Больше прежнего к старцу влекла Искендера. Так вот люди всегда: не забудут они Пожелавших забыть их докучные дни. К тем, что мира бегут в беспрестанной боязни, Люди часто полны все растущей приязни. Лишь покинул Сократ человеческий род,— Стал Сократа искать ионийский народ. Все хотел государь быть с премудрым Сократом. Все не шел во дворец ставший звездам собратом. Хоть желанье царя все росло и росло, Был упорен добро распознавший и зло. Но хоть долго к царю не являл он участья, Верил царь Мскендер в свет всегдашнего счастья. Из придворных людей, окружающих трон, Выбрал милого сердцу наперсника он И послал к мудрецу со словами своими, Чтоб Сократа потайно порадовать ими. Вот слова государя: «Не с давних ли пор Я желаю с тобою вести разговор? Почему же, скажи, ты всегда непреклонен И не внемлешь тому, кто к тебе благосклонен? Что ж ты в бедном углу мой отринул чертог? Дай ответ, чтоб я сердцем постичь его смог. Правоты своей выскажи веское слово, Дабы в прежней нужде не остался ты снова». И к Сократу пошел с тайной речью гонец, И слова государя прослушал мудрец. И в сознаньях своих слывший в Греции дивом, Так промолвить в ответ он почел справедливым: «Хоть призыв государя почетен вполне, Но худое и доброе явственно мне. «Не иди — я рассудка внимаю совету — В царском сердце любви не отыщешь примету». Я вещание разума в явь претворил. Ни к кому для забавы не шел Гавриил. Я пошел бы к царю вне испытанных правил, Но ведь весть без ключа он в приют мой направил. Если мускус в мешочке, как водится, сжат, Нам вещает о скрытом его аромат. Сердце — пастырь любви, кроме дружеской речи И Другое таит, если ждет оно встречи. Если верное сердце любовью полно, То учтивей учтивости будет оно. Те, кто близки царю и пируют с ним рядом, На кого государь смотрит ласковым взглядом, На меня мечут взоров недобрый огонь, Потому-то и стал мой прихрамывать конь. Видно, царь на пирах под сверкающим кровом Никогда не почтил меня благостным словом. Потому что для многих, что близки царю, В мире светочем радостным я не горю. Знаю: сердцу царя ясно видимы люди, Но оно вифит в них только праведных судей. Коль приветна к тебе речь придворных вельмож, И Владыке ты будешь казаться пригож. Коль к тебе речь придворных враждебна сугубо, То с тобой и Владыка обходится грубо. Если свод без ущерба, то будут ясны И пленительны отзвуки каждой струны. Если в своде ущерб, — свод ответит неверно, И звучать будет лад самый ласковый скверно. Зло и правда — все то, что мы видим в пути, К Властелину дворца призывает идти. Но вельможи твои с важным саном и с весом Не допустят Сократа к пурпурным завесам. Посуди, государь: в этой буре морской Как же мне поспешать в твой дворцовый покой? Море вспомнил я тотчас: простор его дружен С драгоценною россыпью скрытых жемчужин, На которые когти направил дракон. Кто к жемчужинам ринется? Яростен он. Как я к свету пойду, к свету царской короны? Ведь вокруг меня будут они «пошёлвоны». Все они, пред царем искажая мой лик, Вред наносят себе, и ущерб их велик. Царь! О людях забыл, об укоре их строгом Раб, стоящий в служенье пред господом богом. И в служении этом — наставник я твой. Во дворце же твоим стану робким слугой. Посуди, государь, к мыслям чистым причисли Правоту этой свыше ниспосланной мысли». И посланец, к царю возвратившись едва, Наизусть повторил золотые слова. Сняв с жемчужин покров — где им сыщется мера? — Наполнять стал он ими полу Искендера. Но на россыпь сокровищ, безвестную встарь, На метанья жемчужин обиделся царь. Захотел он всем этим разящим укорам Дать отпор. Устремлялся к разумным он спорам. Молвил царь: «Он доволен жилищем в тиши. Что ж, пойдем и его мы отыщем в тиши». И нашел дивный клад он в приюте убогом, — В том, где горстка муки говорила о многом. Спал, забывший мирское, не знавший утрат, На земле, скрывшись в тень, безмятежный Сократ. Царь, немного сердясь, мудреца, что покою Предался, — пробудил, тихо тронув ногою. «Встань, — он молвил, — поладить хочу я с тобой, Чтобы стал ты богат и доволен судьбой». Рассмеялся мудрец от надменного слова: «Лучше б ты поискал человека другого. Тот, кто счастлив крупинкой, — скажу я в ответ, — Вкруг тебя, словно жернов, не кружится. Нет! Мне лепешка ячменная — друг неизменный. Что ж стремиться мне к булке пшеничной, отменной? Без единого шел я по свету зерна. Мне легко. Мой амбар! В нем ведь нету зерна! Мне соломинка в тягость, — к чему же мне время То, когда мне вручат непомерное бремя!» Вновь сказал Повелитель: «Взалкавший добра! Ты хотел бы чинов, жемчугов, серебра?» Молвил мудрый «Не сходны желания наши. Нам с тобой не вздымать дружелюбные чаши. Я богаче тебя, подвиг светлый верша. Я — в посту, а твоя ненасытна душа. Целый мир присылает тебе оболыценья, Все ж ты нового ждешь от него угощенья. Мне же в холод и в зной это рубище, царь, Так же служит сейчас, как служило и встарь. Ты несешь бремена, но исполнен пыланья, Для чего же мои хочешь ведать желанья?» И сказал Искендер, что-то в мыслях тая: «Ты скажи мне, кто ты, и скажи мне, кто я?» Отвечал мудрых слов и познанья хранитель: «Я — дающий веленья, а ты — исполнитель». И вскипел государь. Сколько дерзостных слов! Стал искать Искендер их укрытых основ. И промолвил премудрый, по слову поверий: «Пред венчанным раскрою закрытые двери. Я рабом обладаю. Зову его — страсть. Крепнет в сердце моем над служителем власть. Перед этим рабом ты склонился, о славный! Пред слугою моим ты — служитель бесправный». Царь, проникший в слова, обнажившие зло, Помутился, в стыде опуская чело, После вымолвил так: «Не чело ль мое светом Говорит, что служу я лишь чистым заветам. Чистый чистых укором не трогай. Внемли: Не уснувши навеки, не пробуй земли». Серебром был ответ с неприкрытою сутью: «Ты ушей не зальешь оглушающей ртутью. Если разум твой чист, если мысли чисты, Для чего стал животному родственен ты? Лишь оно в быстром стаде, без гнева и злобы Разбудить человека ногою могло бы. Ведь нельзя же мыслителя сон дорогой Прерывать, о разумный, небрежной ногой! Тем разгневался ты, что я в дремной истоме, Но ведь сам, государь, ты находишься в дрёме. Правом барса владея, напрасно готов Ты в дремоте бросаться на бдительных львов. Где-то мчится, тебя привлекая, добыча. Но ведь я, о стрелок, не такая добыча». Речь Сократа провеяла, жаром дыша. Стала воску подобна Владыки душа. Хорошо не закрыть пред наставником слуха, Чтоб Сакрот вдел кольцо в его царское ухо! И к себе мудреца смог он речью привлечь. И приязненной стала подвижника речь. Из возвышенных мыслей, премудрым любезных, Он явил целый ряд Искендеру полезных: «Ты ведь создал железное зеркало. В нем Отразился твой ум светозарным огнем; Ты и душу свою мог бы сделать прекрасной, Словно зеркало чистой, как зеркало ясной, Если встарь сотворил ты железную гладь, Чтобы в ней, нержавеющей, все отражать, — С сердца ржавчину счисть, и в пути ему милом Повлечется оно лишь к возвышенным силам. Очернив свои злобные замыслы, ты Мигом сердце очистишь от злой черноты. Ад всем замыслам черным — пособник нелживый. Но ведь зиндж, государь, продавец несчастливый. Черным зинджем не стань. Позабыть бы их всех! Только помни, о царь, их сверкающий смех. Если черным ты стал, ты сгори, словно ива; Ею зиндж побелил свои зубы на диво. Некий черный в железо посмотрится, но Там сверкнет его сердце. Так чисто оно! Древний молвил водитель: да ведает всякий, — Животворный ручей протекает во мраке. Грязь покинь, чтоб очиститься, как серебро. У него поучись, если любишь добро. Если ум ты очистишь, не дашь его сквернам, Он потайного станет хранителем верным, Он молитве предутренней келью найдет, Он, пронзив небосвод, свой продолжит полет. Хоть завесу ты можешь убрать от оконца, Свет, идущий в оконце, зависит от солнца. Знай: светильника свет подаяньем живет, Устремляясь к нему, ветер пламень убьет. Ты неси паланкин, полный солнечным светом, И любовь на любовь твою будет ответом. От колючек и сора очистивши вход, Жди царя. Кто же дерзко его позовет? На охоту он выедет и по дороге Чистоту на твоем он увидит пороге. И, поняв, что он гость, в твой заехавший край, Ты нежданному гостю хвалы воздавай. И, запомнив: смиренье всего нам дороже,— Ты венца не проси и покорности тоже. Будь лишь духом на пире, не знающем зла. На него не пускает привратник тела. Обувь пыльную скинь; ты ходил в ней дотоле По земле. Ты воссядешь на царском престоле. Сотрапезник царя, распростившийся с тьмой! Ногти хною укрась и ладони омой. Коль сидеть близ царя станет нашим уделом, Самый смелый из нас мигом станет несмелым. Для престола царя даже яростный лев Стал опорой, от страха навек замерев. Кто вошел бы к тебе не по должному чину, Получил бы удар от привратника в спину. Но взгляни! Пред тобою нездешний престол! С бедным сердцем людским ты к нему подошел. Если к этому, царь, подошел ты престолу, Стань рабом, опусти свою голову долу. Если ж нет, — ну так что ж! Ты — владыка царей. Что за дело тебе до собак сторожей! Не сердись, если я по горячему нраву Был неласков с тобою, не вознес тебе славу. Стало сердце мое горячее огня, И, чтоб небо проведать, ушло от меня. Но вернулось оно из-под блещущих арок, И гостинец его дал тебе я в подарок». Смолк премудрый, окончивши слово. Горя, Это слово дышало в душе у царя. Словно солнце светя, с озарившимся ликом Царь на пир возвратился в волненье великом. И все мысли, что высказал нищий мудрец, Записал чистым золотом лучший писец.

ДОСТИЖЕНИЕ ИСКАНДЕРОМ ПРОРОЧЕСКОГО САНА

Музыкант, звоном руда на ясной заре Наполняй эту песню о древнем царе! Пробуди во мне радость раздавшимся пеньем, От всего, что запретно, плени отстраненьем.

* * *

Геометр и мудрец, теша душу мою, Вновь историю Рума призвал к бытию: Искендер, должный путь указавший светилам, Предававшийся счастья неведомым силам. В изученье наук стал велик и могуч. И вручил ему разум познания ключ. Осветил он все то, что во тьме пребывало, И крепчайших узлов он распутал немало. В знанье тайных наук, размыкающих тьму, В мире не было мыслящих, равных ему. Все постигнув науки сполна, без изъяна, С многомудрыми Рума и также Юнана, Отстранял он рукой каждый звездный чертеж, Ибо каждый из них был с искомым не схож. Укрепив свой престол, от престола порога Он поднялся к престолу всевышнего бога. О созданье миров не твердя ничего, Стал искать он создателя, — только его. С лика тайны, в своих устремлениях рьяных, Семь старался он скинуть покровов сурьмяных, Чтобы правду узреть, тайны сбросить печать, Чтобы все недоступное в пальцах зажать. Он не спал по ночам. Ночь вздымала светила, И однажды звезда его тьму озарила. Повеленьем творца, вестник пламенных душ, Пред царем вдохновенным явился Суруш. Сей гонец, полный света благого порыва, Что не схож с ложным блеском прельстителя-дива, Самоцвету, в сиянье раскинутых крыл, Откровенье создателя тайно открыл: «Слов приветных тебе, о служитель отменный, Больше моря и гор шлет властитель вселенной. Он издревле тебе власть над миром предрек, Но отныне, он молвил, ты — новый пророк. Всем тебя одаряет его повеленье. Так послушай владыки всего повеленье: «В свой покой беспокойство внеси. По пути Беспокойному должен ты ныне идти. Обойди вкруг земли, как небесная сфера. Должен в диких любовь вызвать свет Искендера. Призывай все народы склониться к тому, Кто светил светом счастья пути твоему. Древний свод возведи. Все развеяв туманы, Отклони от неведенья темные страны. Не позволь, чтоб в миру демон властвовал зло. Всем скажи: «Рвенье к богу мое возросло». Сделай так, чтоб душой задремавших не стало. С лика разума светлого сбрось покрывало. Ты — ключарь милосердия бога. Внемли: Ты — посол к обездоленным людям земли. Обогни целый мир ты скитальчества кругом, Чтобы миру предстать исцеляющим другом. Царство мира земного ты в битвах добыл. К царству мира иного направь же свой пьл. Сил своих не жалей: станет узкой дорога. Жди душой одного: одобрения бога. Ты имеющих душу всем сердцем прощай. Не имеющим душу возмездье вещай. Коль живой вредоносен, то ты без боязни Иль закуй его, иль присуди его к казни». Молвил царь: «Коль велит мне небес приговор, Чтоб за этой оградой разбил я шатер, На Восток и на Запад найду я дорогу, Выбью хмель из голов, не внимающих богу. Но в далеких пределах, внушающих страх, Как смогу я вещать на чужих языках? Как смогу понимать я чужие народы? И другие в пути я предвижу невзгоды. Вот одна: я боюсь, что в песках иль в горах Пред врагами охрана почувствует страх. Вот еще: многих стран я не видел доныне. Как войска проведу и в горах и в пустыне? Сколько в мире людей! Их за роями рой. Как для каждого злобного стать мне грозой? Как поверят в меня ослепленные души? Что услышат безумцы, замкнувшие уши? На чужбине, скажи, для слепых и глухих, Где мне снадобье взять? Как мне вылечить их? Добиваясь пророчества небу в угоду, Чем свой сан подтвердить я сумею народу? Только ль словом иль силой великих чудес Докажу я взирающим волю небес? Дай мне строгий закон и незыблемость правил Для пути, на который меня ты направил. Много мудрых, кичась жемчугами речей, Полновластный призыв не услышат ничей. Как же их вразумить? Что мне делать отныне, Чтоб кичливых смирить в их безмерной гордыне?» Горный ангел, явивший божественный свет, Повелителю мира промолвил в ответ: «Ты четыре предела, простершихся в мире, Занял царством своим. Царства не было шире. Есть народ в скудных ширях Заката. Свой лик Он от бога отвел. Он зовется насик. Есть народ, словно ангел, в пределах Востока. То — мансак. Он — отрада господнего ока. Есть на юге народ, словно море. Храним Он создателем. Властвовал Авель над ним. И народ, что на севере, так же бескраен. Древний род его чти: его праотец — Каин. И когда ты в дорогу направишь коня, И везде твоих войск засверкает броня, От насика к мансаку, покой отметая, И от Авеля к Каину, путь обретая, — Просветишь ты народы, а верящих в ложь И тебе непокорных, как прах разметешь. Ты могуч. Пред тобою все будут в ответе. Не захватит никто твое место на свете. Ты ночной самоцвет, ты звезда, ты гори. Ты всю мглу озаришь, словно свет Муштари. Чтобы всюду, куда ни бросал бы ты взоры, Где сокровищ благих ни вскрывал бы затворы, Сделай так: устремляясь к счастливой звезде, Помолись властелину небес. И везде, Где бы ни был, в злосчастных краях иль в счастливых, Прибегай ты к царю всех царей справедливых. На тебя никакая не грянет беда. И войскам твоим славным не будет вреда. Коль ты хочешь, чтоб войску предшествовал кто-то, Коль о тыле в тебе родилась бы забота, То узнай и покорствуй счастливой судьбе: Мрак и свет будут всюду подвластны тебе. Будет свет впереди, мрак расстелется дымом Позади. Будешь видеть и будешь незримым. Кто твоим повеленьям не вымолвит «нет», Ты того облачи в свой сияющий свет, Кто же встретит указ твой усмешкою злою, Ты окутай того беспросветною мглою, Ты его в тот же час мраком тяжким одень, Чтоб исчез он от взоров, как смутная тень. И ведя, — это ведай, — браздами играя, Всепобедное войско от края до края, И услышав народов неведомых речь И желая к себе их словами привлечь, — Ты поймешь, вдохновенный, любое реченье. Каждых слов для тебя будет ясно значенье. Внемли всем языкам, царь подлунных царей! Речь нигде пред тобой не закроет дверей. По-румийски вещай. Все, вещанью внимая, Толмачей отстранят, все без них понимая. Этих дивных явлений пройдя череду, Ты добро обретешь, а противник — беду». И когда Искендер — он поверил не сразу В изволенье небес — внял Суруша приказу, Он постиг, что пред небом и мал он и слаб, — И веленье небес принял царственный раб. Снаряжаться он стал, вняв благому Сурушу. Лишь одним этим делом заполнил он душу. Все забыл он, лишь помнил божественный глас И дорожный вседневно готовил припас. Но, узнав повеление выйти в дорогу И предвидя в путях всеблагого помогу, У премудрых, которым от бога дана Прозорливость, душа у которых ясна, Все ж просил он советов. Искал он беседы, Чтоб суметь на пути все осиливать беды. Кроме «Книги Великой», к которой прильнуть Захотел он, чтобы знать сокровенного суть, Три завета писцы, благодарные богу, Начертали по шелку царю на дорогу. Аристотеля твердое знанье цвело В первом свитке. Добро раскрывал он и зло. Во втором вся премудрость Платона гласила О науках, в которых великая сила. Третий лист был Сократом составлен в тиши О предметах, отрадных для нашей души. И когда были кончены три этих свитка, Полных блеска и мыслей благих преизбытка, Государь их согнул, к ним печатью прильнул И в единственный свиток три свитка свернул, Чтобы где-то, с Юнаном изведав разлуку, В должный час протянуть к ним уверенно руку, Чтоб их вновь развернуть, чтобы в дальнем пути В каждом свитке отдельном опору найти, А когда б его разум не справился с делом, Вопросить всеблагого умом неумелым. Утром занял, надев бирюзовый венец, Трон из кости слоновой державный мудрец. И велел он везиру явиться с каламом, Самым острым и твердым, отточенным самым, Для писанья приказа, в который бы он Все уменье вложил, чтоб рассудка закон Все развил бы с таким убедительным толком, Что ягнята в лугах рядом были бы с волком. Из чертога царя, покорившего мир, Воспринявший приказ, тотчас вышел везир. Он вожатым премудрости сделался снова, Чтоб извлечь из пучины жемчужины слова. Заострил он калам и склонил он свой лик. Был калам тростниковый, — и сахар возник.

ПРИБЫТИЕ ИСКЕНДЕРА В БЛАГОДАТНЫЙ ГОРОД

Благодатной звезды стало явно пыланье. Царь направился в путь, в нем горело желанье Видеть город в пределах безвестной земли. Все искали его, но его не нашли. И завесы пурпурные ставки царевой Повлекли на верблюдах по местности новой. Целый месяц прошел, как построили вал, И в горах и в степях царь с войсками сновал. И открылся им дол, сладким веющий зовом, Обновляющий души зеленым покровом. Царь глазами сказал приближенным: «Идти В путь дальнейший, — к подарку благого пути!» И порядок, минуя и рощи и пашни, Встретил он, и покой, — здесь, как видно, всегдашний: Вся дорога в садах, но оград не найти. Сколько стад! Пастухов же у стад не найти. Сердце царского стража плода захотело. К отягченным ветвям потянулся он смело И к плоду был готов прикоснуться, но вдруг Он в сухотке поник, словно согнутый лук. Вскоре всадник овцу изловил и отменно Был наказан: горячку схватил он мгновенно. Понял царь назиданье страны. Ни к чему Не притронулся сам и сказал своему Устрашенному воинству: «Будут не рады Не отведшие рук от садов без ограды!» И, помчавшись, лугов миновал он простор И сады и ручьев прихотливый узор. И увидел он город прекрасного края, Изобильный, красивый, — подобие рая. К въезду в город приблизился царь. Никаких Не нашел он ворот, даже признака их. Был незапертый въезд, как распахнутый ворот, И со старцами царь тихо двинулся в город. Он увидел нарядные лавки; замков Не висело на них: знать, обычай таков! Горожане любезно, с улыбкой привета Чинно вышли навстречу Властителю света. И введен был скиталец, носивший венец, В необъятный, как небо, лазурный дворец. Пышный стол горожане накрыли и встали Пред столом, на котором сосуды блистали. Угощали они Искендера с мольбой, Чтоб от них он потребовал снеди любой. Принял царь угощенье. На светлые лица Он взирал: хороша сих людей вереница! Молвил царь: «Ваше мужество, — странно оно. Почему осторожности вам не дано? Сколько видел я ваших домов, на которых Нет замков! Позабыли вы все о затворах. Столько дивных садов, но они без оград! И без пастырей столько кочующих стад! Сотни тысяч овец на равнине отлогой И в горах! Но людей не встречал я дорогой. Где защитники ваши? Они каковы? На какую охрану надеетесь вы?» И страны справедливой старейшины снова Искендеру всего пожелали благого: «Ты увенчан творцом. Пусть великий творец Даст властителю счастье, как дал он венец! Ты, ведомый всевышним, скитаясь по странам, Имя царское славь правосудья чеканом. Ты спросил о добре и о зле. Обо всем Ты узнаешь. Послушай, как все мы живем. Скажем правду одну. Для неправды мы немы. Мы, вот эти места заселившие, все мы, — Незлобивый народ. Мы верны небесам. Что мы служим лишь правде, увидишь ты сам. Не звучат наши речи фальшивым напевом. Здесь неверность, о царь, отклоняется с гневом, Мы закрыли на ключ криводушия дверь, Нашей правдою мир одолели. Поверь, Лжи не скажем вовек. Даже в сумраке дремы Неправдивые сны нам, о царь, незнакомы. Мы не просим того, что излишне для нас. Этих просьб не доходит к всевышнему глас. Шлет господь нам все то, что всем нам на потребу. А вражда, государь, нежелательна небу. «Что господь сотворил, то угодно ему. Неприязни питать не хотим ни к кому. Помогая друзьям, всеблагому в угоду, Мы свою, не скорбя, переносим невзгоду. Если кто-то из нас в недостатке большом Или в малом и если мы знаем о том, Всем поделимся с ним. Мы считаем законом, Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном. Мы имуществом нашим друг другу равны. Равномерно богатства всем нам вручены, В этой жизни мы все одинаково значим, И у нас не смеются над чьим-либо плачем. Мы не знаем воров; нам охрана в горах Не нужна. Перед чем нам испытывать страх? Не пойдет на грабеж нашей местности житель, Ниоткуда в наш край не проникнет грабитель, Не в чести ни замки, ни засовы у нас, Без охраны быки и коровы у нас. Львы и волки не трогают вольное стадо, И хранят небеса наше каждое чадо. Если волк покусится на нашу овцу, То придет его жизнь в миг единый к концу. А сорвавшего колос рукою бесчестной Достигает стрела из засады безвестной. Сеем мы семена в должный день, в должный час И вверяем их небу, кормящему нас. Что ж нам делать затем? В этом нету вопроса. В дни страды ячменя будет много и проса: С дня посева полгода минует, и, знай, Сам-семьсот со всего мы сберем урожай, И одно ль мы посеем зерно или много, Но, посеяв, надеемся только на бога. Наш хранитель — господь, нас воздвигший из тьмы, Уповаем лишь только на господа мы. Не научены мы, о великий, злословью. Мы прощаем людей, к ним приходим с любовью, Коль не справится кто-либо с делом своим, Мы советов благих от него не таим. Не укажем дорог мы сомнительных людям. Нет смутьянов у нас, крови лить мы не будем. Делит горе друг с другом вся наша семья. Мы и в радости каждой — друг другу друзья. Серебра мы не ценим и золота — тоже. Здесь они не в ходу и песка не дороже. Всех спеша накормить — всем ведь пища нужна, — Мы мечом не попросим пригоршни зерна. Мы зверей не страшим, как иные, и чтобы Их разить, в нашем сердце не сыщется злобы. Серн, онагров, газелей сюда иногда Мы из степи берем, если в этом нужда. Но пускай разной дичи уловится много, Лишь потребная дичь отбирается строго, А ненужную тварь отпускаем. Она Снова бродит в степи, безмятежна, вольна. Угождения чреву не чтя никакого, Мы не против напитков, не против жаркого. Надо есть за столом, но не досыта есть. Этот навык у всех в нашем городе есть. Юный здесь не умрет. Нет здесь этой невзгоды. Здесь умрет лишь проживший несчетные годы. Слез над мертвым не лить — наш всегдашний завет. Ведь от смертного дня в мире снадобья нет. Мы не скажем в лицо неправдивого слова. За спиной ничего мы не скажем иного. Мы скромны, мы чужих не касаемся дел. Не шумим, если кто-либо лишнее съел. Мы и зло и добро принимаем не споря: Предначертаны дни и веселья я горя. И про дар от небес, про добро и про зло Мы не спросим: «Что это? Откуда пришло?» Из пришельцев, о царь, тот останется с нами, Кто воздержан, кто полон лишь чистыми снами. Если наш он отринет разумный закон, То из нашей семьи будет выведен он». Увидав этот путь благодатный и правый, В удивленье застыл Искендер величавый. Лучших слов не слыхал царь земель и морей. Не читал сказов лучших он в «Книге царей». И душе своей молвил венец мирозданья: «Эти тайны приму, как слова назиданья! Полно рыскать в миру. Мудрецам не с руки Лишь ловитвой гореть, всюду ставить силки. Не довольно ль добыч? От соблазнов свободу Получил я, внимая благому народу. В мире благо живет. Ты о благе радей. К миру благо идет лишь от этих людей. Озарился весь мир перед нами — рабами, Стали мира они золотыми столпами. Если правы они, ложь свою ты пойми! Если люди они, нам ли зваться людьми? Для того лишь прошел я по целому свету, Чтоб войти напоследок в долину вот эту! О, звериный мой нрав! Был я в пламени весь.  Научусь ли тому, что увидел я здесь?! Если б ведать я мог о народе прекрасном, Не кружил бы по миру в стремленье напрасном. Я приют свой нашел бы в расщелине гор, Лишь к творцу устремлял бы я пламенный взор, Сей страны мудрецов я проникся бы нравом, Я бы мирно дышал в помышлении правом». Умудренных людей встретив праведный стан, Искендер позабыл свой пророческий сан. И, узрев, что о нем велика их забота, Им даров преподнес он без меры и счета. И оставил он город прекрасный. Опять Дал приказ он по войску в поход выступать. Шелк румийских знамен, весен сладостных краше, Запестрел, словно шелк, изготовленный в Ваше. Потекло по стране, как течет саранча, Войско Рума, в шелка всю страну облача. И скакал Искендер через рощи и чащи И несчастных людей отвращал от несчастий.

СТРАНСТВОВАНИЕ ПО НАПРАВЛЕНИЮ К РУМУ И НЕДУГ ИСКЕНДЕРА

О певец, заклинаньем не будешь ли рад Ключ создать к жемчугам, вскрыть сверкающий клад? Если ключ раздобудешь ты радостно, верю, Россыпь жемчуга встретишь за этою дверью.

* * *

Время зрелых плодов наступило, и вот, Свой покинув приют, вышел в сад садовод. Вся земля, богатея, прельщала садами. Все сады разоделись, блистая плодами. Засмеялись, раскрывшись, фисташки уста. Финик тянется к ним. А вблизи красота Огневого граната: прельстительно алы Блещут в венчике вскрывшемся влажные лалы, В щечке яблока ярких цветов перелив, Серебристый терендж прихотлив, горделив. В эти оба плода их обвившие лозы Влюблены и полны буйной, пьяной угрозы. О гранаты! Пришли и в айванах блистать Чаровницы, чьи груди гранатам под стать. Наступила пора стать янтарным инжиру, И слетаются птахи к роскошному пиру. Пожелала миндального масла земля. И миндаль расколола, его оголя. Огневая уннаб, заслоняясь кустами, Уст лишенный орешек лобзает устами. Иль сады новобрачных встречают? Гляди: Град из ягод, за ним — из орешков дожди. Виноград в черной шапке. От грусти далек он: Он в хмелю, он вкруг пальца обвил черный локон. Тыква к руду готова. Найду ли слова Рассказать, как на грушу напала айва! Гроздьев, сладкие вина дающих, корзины В тяжкий пот повергают несущих корзины. Давят гроздья. Веселый разносится шум. Из давильни течет сок живительный в хум. Плачет глиняный хум, в горле хум а бурленье, Но дает ему сок, сладкий сок утоленье.

* * *

В дни, когда по садам эти пиршества шли, Искендер стал далек пированью земли. Степи, дали и воды и горные гряды Проходя, Искендер вел румийцев отряды. И по миру идя, вывел многих людей Он войною и миром из тесных путей. Но когда светлой жизни исчерпал он меру, Так же тесен стал путь и ему, Искендеру. В дверь вошедший для жизни, — увидишь, поверь, И вторую, для всех неизбежную дверь. Смертный мир протянулся простором широким, Но идешь по нему ты под небом высоким. И царю многозвездная молвила высь: «Ты о царстве своем, Искендер, не пекись! Всю ты землю прошел. Снова двинься к началу. Возвратиться ты к первому должен привалу. О тебе пять речений записанных есть В вещем свитке. Прими их потайную весть. Уж пять раз громыхал ты своим барабаном, Мчась по яростным водам, скитаясь по странам. Ты омой свои руки от мира. Спеши. Ты в пять месяцев к дому свой путь соверши. Унеси свою душу к родному Юнану». Отрезвел Искендер. В сердце чувствуя рану, Внял он голосу, бросил поводья: не мог Он коня погонять вдоль желанных дорог. Всем достойным открыл он потайную думу, И направил войска он к родимому Руму. Степи, горы, моря, путь направивши вспять, Искендер, отрезвленный, увидел опять. С края света — в Кирман! Не раскинувши стана, Из Кирмана дошел он до Кирманшахана. И оттуда привел он войска в Вавилон, И затем прямо к Руму направился он. Но когда сн достиг Шахразура, в испуге Были все: царь поник в непонятном недуге. Стал медлителен шаг боевого коня, Он былого мгновенно лишился огня. Человек рвался вдаль, все он жаждал дороги. Где же Рум? Руки связаны, связаны ноги. Царь подумал: «Быть может, здесь воды таят Страшный вред». Он подумал — проник в него яд, Страх отравы — увы! — расплавлял его тело, И лекарство помочь ни одно не хотело. О-двуконь он посланца направил в Юнан, Чтоб дестура призвать в свой встревоженный стан. Он писал: «Поспеши, Аристотель! Быть может, Мы увидимся. Рок мне, быть может, поможет. Каждый врач должен быть в путь негаданный взят. Сто врачей привези, даже сто пятьдесят». И когда был посланец в беседе с дестура, Стал дестур озабоченным, горестным, хмурым. Он не видел надежды, не мог он найти К исцеленью царя никакого пути. И пришло много мудрых на вызов дестура, И с дестуром достигли они Шахразура. И с пути Аристотель под царскую сень Поспешил, — поспешил не в указанный день. Царь лежал на земле. Он, раскинувши руки, Изнуренный, терпел безысходные муки. Преклонился дестур. Муки страшные зря, Он коснулся устами ладони царя. Взял он руку царя, сердца слушал биенье И, казалось, недуга нашел объясненье. Приготовить велел он целебный состав Из давно им испытанных зерен и трав. И живая вода не поможет нимало, Если дню расставания время настало. Муки царской души в путь помчались такой, Что ничто б не вернуло скитальцу покой. Все, что взял на храненье он в прошлом от мира, Он вернул. Что венец! Что престол и порфира! Расплавлял его мир в неизбежном котле, Чтоб он все позабыл, чтоб забыл о земле. Царь, прошедший весь мир, все обретший в избытке, Для ухода в ничто стал готовить пожитки. Царь, что сахар бывал иль свеча на пиру, Царь, что сахар иль воск, ныне таял в жару. Бурный ветер подул; загашая лампаду, Много сорванных листьев повлек он по саду, Молодой кипарис он сломить поспешил, И фазана весеннего крыльев лишил, Полыхавшие розы внезапно с размаху Он сорвал и развеял по желтому праху. Искендер, на луну возлагавший седло, Изнемог. На подушку склонил он чело.

ЗАКЛИНАНИЕ, ОБРАЩЕННОЕ К МАТЕРИ, И СМЕРТЬ ИСКЕНДЕРА

Музыкант, вновь настрой свой рокочущий руд! Пусть нам явит ушедших твой сладостный труд. Запевай! Посмотри, я исполнен мученья. Может статься, усну я под рокоты пенья.

* * *

Если в утренний сад злой нагрянет мороз, Опадут лепестки чуть раскрывшихся роз. Как от смерти спастись? Что от смерти поможет? Двери смерти закрыть самый мудрый не сможет. Лишь смертельный нагрянет на смертного жар, Вмиг оставит врачей их целительный дар. Ночь скончалась. Вся высь ясной стала и синей, Солнце встало смеясь. Плакал горестно иней. Царь сильнее стонал, чем в минувшую ночь. Бубенцы… Отправленья нельзя превозмочь. Аристотель премудрый, пытливый мыслитель, Понимал, что и он — ненадежный целитель. И, узнав, что царя к светлым дням не вернуть, Что неведом к его исцелению путь, Он промолвил царю: «О светильник! О чистый! Всем царям льющий свет в этой области мглистой! Коль питомцы твои не сыскали пути, Ты на милость питателя взор обрати. Если б раньше, чем вал этот хлынет суровый, Страшный суд к нам направил гремящие зовы! Если б раньше, чем это прольется вино, Было б нашим сердцам разорваться дано! Каждый волос главы твоей ценен! Я плачу, Волосок ты утратишь, я — душу утрачу. Но в назначенный час огневого питья Не минует никто, и ни ты и ни я. Я не молвлю: «Испей неизбежную чашу!» Ведь забудешь, испив, жизнь отрадную нашу. И не молвлю: «Я чашу твою уберу». Ведь не должен я спорить на царском пиру. Злое горе! Лампада — всех истин основа — От отсутствия масла угаснуть готова. Но не бойся, что масла в лампаде уж нет. В ней зажжется, быть может, негаданный свет». Молвил царь: «Слов не надо. У близкой пучины Я стою. Жизни нет. Ожидаю кончины. Ведь не я закружил голубой небосвод, И не я указал звездам огненным ход. Я лишь капля воды, прах в пристанище малом, И мужским сотворенный и женским началом. Возвеличенный богом, вскормившим меня, Столь могучим я стал, столь был полон огня, Что все царства земли, все, что смертному зримо, Стало силе моей так легко достижимо. Но когда всем царям свой давал я покров, Духом был я могуч, телом был я здоров. Но недужен я стал. Эта плоть — пепелище, И уйти принужден я в иное жилище. Друг, тщеславья вином ты меня не пои. Ключ живой далеко, тщетны речи твои. Ты горящую душу спасешь ли от ада? Лишь источникам рая была б она рада. О спасенье моем помолись в тишине. Снизойдет, может статься, создатель ко мне». Солнце с гор совлекло всю свою позолоту, И владыка царей погрузился в дремоту. Ночь пришла. Что за ночь! Черный, страшный дракон! Все дороги укрыл мраком тягостным он. Только черную мир тотчас принял окраску. Кто от злой этой мглы ждал бы помощь и ласку! Звезды, молвивши всем: «На деяньях — запрет», Словно гвозди, забили желанный рассвет. Небо-вор, месяц-страж злою схвачены мглою. Вместе пали они в чан с густою смолою. Мир был черен, как сажа, стенал он в тоске И, казалось, висел на одном волоске. Таял царь, словно месяц ущербный, который Освещать уж не в силах земные просторы. Вспомнил он материнскую ласку. Душа Загрустила. Сказал он, глубоко дыша, Чтоб дебир из румийцев, разумный, умелый, За писаньем по шелку давно поседелый, Окунул свой калам в сажу черную. Пусть Он притушит посланьем сыновнюю грусть, Явит клятвы высокие, явит и стройный, Чистый слог, слуха матери царской достойный! Мать! Всем сердцем истаять она не должна! Пусть бесплодных рыданий не знает она! И дебир, исполняя царево желанье, Мир затмил пред очами читавших посланье. Расщепил он умело добротный тростник, И лазурь он прорвал и к созвездьям проник. В лист упругий вошел благовонный напиток. Стал душистым атласом насыщенный свиток. Тонких образов круг! Им не видно конца! Потемнело от блеска в глазах у писца. Восхваливши того, чье безмерно творенье, Восхваливши взирающим давшего зренье, Восхваливши того, кто над миром один» Кто для всех судия, кто - всему — господин, Стал писец рисовать на шелку серебристом. Так он слогом блеснул нужным, найденным, чистым «Пишет царь Искендер матерям четырем, А не только одной: мир — в обличье твоем. Убежавшей струи не поймать в ее беге, Но разбитый кувшин остается на бреге. Хоть уж яблоко красное пало, — причин Нет к тому, чтобы желтый упал апельсин. Хоть согнет ветер яростно желтую розу, Роза красная ветра отвергнет угрозу. Я слова говорю, о любимая мать! Но не им — только сердцу должна ты внимать. Попечалься немного, проведав, что ало Пламеневшего цвета на свете не стало. Если все же взгрустнешь ты ночною порой, Ты горящую рану ладонью прикрой. Да подаст тебе долгие годы создатель! Все стерпи! Унесет все невзгоды создатель. Я твоим заклинаю тебя молоком И своим, на руках твоих, утренним сном, Скорбью матери старой, согбенной, унылой, Наклоненной над свежей сыновней могилой, Сердцем смертных, что к праведной вере пришли, Повелителем солнца и звезд и земли. Сонмом чистых пророков, живущих в лазури, Вознесенных просторов, не ведавших бури, Сонмом пленных земли, сей покинувших край, Для которых пристанищем сделался рай, Животворной душой, жизнь творящей из тлена, Созидателем душ, уводящим из плена, Милосердных деяний живою волной, Повеленьем, весь мир сотворившим земной, Светлым именем тем, что над именем каждым, Узорочьем созвездий, зажженным однажды, Небесами семью, мощью огненных сил, Предсказаньем семи самых светлых светил, Знаньем чистого мужа, познавшего бога, Чутким разумом тех, в чьем сознанье — тревога, Каждым светочем тем, что зажжен был умом, Каждым сшитым людьми для даяний мешком, Головой, озаренной сиянием счастья, Той стопой, что спешит по дороге участья, Многомудрых отшельников светлой душой, Их всевидящим взором, их верой большой, Ароматом смиренных, простых, благородных, Добронравьем людей, от желаний свободных, Добротою султана к больным, к беднякам, Нищим радостным, словно властитель он сам, Свежим веяньем утра, душистой прохладой, Угощенья нежданного тихой усладой, Позабывшими сон за молитвой ночной, Слезы льющими, странствуя в холод и зной, Стоном узников горьких в темнице глубокой, Той лампадой михраба, что в выси далекой, Всей нуждой в молоке истощавших детей, Знаньем старцев о немощи старых костей, Плачем горьких сирот, — тех сирот, у которых Только скорбь, унижением странников хворых, Тем скорбящим, что скорбью в пустыню гоним, Тем, чьи ногти синеют от лютости зим, Неусыпностью добрых, помогу дающих, Долгой мукой несчастных, помоги не ждущих, Тем страданьем, которое рушит покой, Беспорочной любовью, блаженной тоской, Побеждающим разумом, — смертным и бедным, Воздержаньем отшельника, — мудрым, победным, Каждым словом той книги, что названа «Честь». Человечностью той, что у доблестных есть, Тою болью, с которой о ранах не ропщем, Тою раной, что лечат бальзамом необщим, Тем терпеньем, что должен влюбленный иметь Тяжким рабством попавшего в сладкую сеть, Громким воплем безмерной, безвыходной муки В дни, когда протянуть больше не к кому руки, Правдой тех, чей пример благочестья высок, Откровеньем, которое слышит пророк, Неизбежной дорогой, великим вожатым, Помогающим смертным, тревогой объятым, Тою дверью, земли отстраняющей ложь, — Той, которою ты вслед за мною уйдешь, Невозможностью видеть мне лик твой незримый, Невозможностью слышать твой голос любимый, Всей любовью твоей, — да продлится она! — Этой немощью, — всем да не снится она! — Сотворившим и звезды, и воды, и сушу, Давшим душу и вновь отнимающим душу, — Развернув этот шелк в почивальне своей, Ты не хмурь, о родимая, черных бровей, Не грусти, не надень похоронной одежды, На удел бытия вскинь бестрепетно вежды, Скрой рыданья свои, что сыновний венец, Вспомни то, что и солнцу наступит конец. Если был этот мир не для всех скоротечным, Ты стенай и рыданьем рыдай бесконечным. Но ведь не жил никто бесконечные дни. Что ж рыдать! Всех усопших, о мать, вспомяни! Если все ж поминальной предаться ты скорби Пожелаешь, — ты стан свой в печали не горби, А в обширном чертоге, где правил Хосрой, С угощеньями царскими стол ты накрой. И созвавши гостей во дворце озаренном, Ты, пред яствами сидя, скажи приглашенным, — Пусть вкушают все то, что на этом столе, Те, у коих нет близких, лежащих в земле. Ты взгляни: если есть все безгорестно стали,— Обо мне, о родная, предайся печали, Но увидев, что яства отвергли они, — О лежащем в земле ты печаль отгони. Обо мне не горюй, подошел я к пределу. К своему возвращайся печальному делу. Можно долго по жизни брести дорогой, В должный срок все ж о камень споткнешься ногой. Срок назначен для всех. Мать, подумай-ка строго: Десять лет иль сто десять, — различья немного! Мчусь я в восемь садов. Бестревожною будь! Дверь к блаженству — с ключом и со светочем путь. Почему не предаться мне радостной доле? Почему не воссесть мне на вечном престоле? Почему не стремиться мне к месту охот, Где ни тучи, ни пыли, ни бед, ни невзгод? Пусть, когда я уйду из прекрасного дома, Будет всем, в нем оставшимся, грусть незнакома. Пусть, когда мой Шебдиз, в звездной выси края Поспешит, — мой привет к вам домчится, друзья! Волей звезд я унесся из тесной ограды. Быть свободным, как я, будьте, смертные, рады!» Царь письмо запечатал и в милый свой край Отослал, и забылся: направился в рай. В ночь до самой зари все стенал он от боли, Днем страдал венценосец все боле и боле. Снова ночь. В черный саван простор облачен. Небосвод — под попоною черною слон. Солнце лик свой, укрытый за мрака краями, Стало горестным стоном царапать ногтями. Звезды ногти остригли в печали, — и мгла В серебристых ногтях над землей потекла. Царь свой лик опустил; царь склонился на локти, И вдавила луна в лик свой горестный ногти. Всю полночную мглу тканью сделать смогли Чьи-то руки, и мгла скрыла плечи земли. Яд смертельный, добытый из глотки Зенеба, В горло месяца влили, не слушаясь неба. Государь изменился; печалью томим, Смертный час он увидел над ложем своим. Кровь застыла в ногах, словно сдавленных гнетом, От кипения крови покрылся он потом. Смертный миг отобрал черноту его глаз. Погасил его свет, наступал его час. Изнемог он душой, и душа улетела: Срок пришел для души, поспешавшей из тела, С благодатной улыбкой, стремясь к забытью, Возвратил он создателю душу свою. Так легко он угас в тьме мучительной ночи, Что сей миг пропустили взирающих очи. Птица быстрая тотчас взлетела туда, Где приметила свет неземного гнезда. Много мудрых. Но мудростью даже бескрайной Овладеть невозможно великою тайной. Если знающий вник в суть неведомых дел, Почему сам себе он помочь не сумел? Царь покинул свой дом в мире темном и бурном И престол свой поставил в пределе лазурном. Много благ от него видел горестный свет, Но обиду и зло дал ему он в ответ. Уходя за завесу, овеянный славой, Все ж он лютой земли суд изведал неправый. Хоть устал он душой, по дорогам спеша, Новый путь обретя, торопилась душа. Отовсюду, куда бы ни гнал он гнедого, Слал он вести; текли они снова и снова. Почему же, отправясь в безвестность, не смог Хоть бы весть ан прислать с неизвестных дорог? Да! Ушедшие вдаль из-под синего крова Забывают все тропы звучащего слова. Если б знать нам о том, что укрыто от глаз, О таимых путях мой поведал бы сказ. Искендера цветок, достигавший лазури, С древа царского пал от негаданной бури, И царю из его золотых поясов Колыбель смастерили. Атласный покров Жемчугами сиял, все нутро колыбели Камфарою, окутанной шелком, одели. Мускус, масло из розы, алоэ — весь клад Умащений, повеяв, обвил Арарат. Надушил тонкий саван сокровищ хранитель, И в гробу золотом был положен Властитель. С серебром схожи руки и щеки и лоб… Что им саван душистый и блещущий гроб? Царь велел, уж предчувствуя с миром разлуку, Вверх из гроба поднять его правую руку И, вложив горстку праха в бессильный кулак, Возвещать, всем подав этот горестный знак: «Царь семи областей! Царь пространства земного! Царь! Единственный царь! Всех могуществ основа! Все богатства стяжал сей прославленный шах, Но в его кулаке ныне только лишь прах. Так и вы, уходя, — звезды злы и упрямы! — Горстку праха возьмете сей мусорной ямы!» Шахразур покидая, царя унесли От врагов в даль египетской мирной земли. Там, в краю Искендера повержен был с трона На тахтэ государь, — всех людей оборона. Сколько муки у мира! Тяжел его гнет. Кто в молитве спокойно колена согнет? Невдали от айвана палаты престольной Смертный трон схоронили в земле безглагольной. Этот мир! Быть не может он в дружбе с людьми. Ласки в нем не найдешь, — это с грустью пойми. И, покинув царя, от Египта границы Все ушли. Царь остался во мраке гробницы. Нрав у мира таков: с многомощным царем До конца он дойдет и забудет о нем. Много тысяч владык эту участь познали, И течет этот счет в бесконечные дали. Но избегнуть нельзя рокового пути, И конца этой нити вовек не найти. Не постичь звездной тьмы над пределами шара. Ты для песен о тем струн не трогай дутара! Ты, познавший весь мир! Видишь: мир — чародей. Сколько в нем пострадало мелькнувших людей! Унижающий мир, полный зла и страданий, — В чем нашел он права для своих злодеяний? Что глядишь на пристанище цвета сурьмы? Миль чертога в крови, это поняли мы. Если миля блеснет и расширится пламень, В солнце — в мира лампаду, метни ты свой камень. Миль блестит золотистый, сияет маня, Но не золото в нем, а пыланье огня. Неприязненно небо. Злодействуя вместе, Солнце с месяцем к людям исполнены мести. Не дружи ты с волшебником: он — лицемер. Он — злодей, хоть порою он — дружбы пример. О тебе он хлопочет как будто с заботой, Но тебе он раненья наносит с охотой. Дел мирских избегай, перед ними дрожа. Ведь безмолвная рыба избегла ножа. В бурю дня правосудья, поверь, не могли бы Утонуть только люди, что были б как рыбы. Мир лавчонкой мотальщика шелка я счел: В ней и с пламенем печь и с водою котел. В ней на обод один мастер тянет все нити, А с другого снимает. В уме сохраните Изреченъе: «Весь мир, тот, который так стар, Снизу — сумрачный прах, сверху — блещущий пар». Все в борьбе тяжкий прах с легкой областью пара, И друг другу они словно вовсе не пара. Если б ладило небо с землею, пойми, Издеваться не стало б оно над людьми. Низами! Не стремись в сеть подлунного края, Ничего не страшась и других не пугая. Если в гости к себе приглашает султан, Не раздумывай: знак отправления дан. На пиру, распрощавшись с обителью нашей, Ты предстань пред султаном с подъятою чашей. Искендер, выпив чашу, как роза, расцвел, Вспомнил бога, уснул, бросил горестный дол. Всем, испившим ту чашу, — благая дорога! Все забыв, поминайте единого бога!