Искатель, 2000 №4

— Я так понял, вы подбирали ей семьи, где женщины не могут родить? — уточнил Дворецкий, для которого все, что рассказывал Бруевич было настолько неожиданным, что он снова, незаметно для себя, перешел с ним на «вы».

— Да. После того как некоторые женщины, даже пройдя специальный курс лечения, все равно не могут забеременеть и я вынужден констатировать, что в этом плане они обречены, многие становятся очень податливыми и согласными на все. Так что предложение иметь ребенка, отцом которого является их муж, а матерью другая женщина, они принимают чуть ли не на ура. Безусловно, я очень подробно объясняю все достоинства именно этой женщины, я имею в виду Светланы, мы обговариваем сумму, условия и так далее…

— То есть вы выступаете в качестве… — Дворецкий пощелкал пальцами, подбирая точное слово, — посредника, что ли?

— И посредника, и специалиста, который… Скажем так — оказывает помощь в оплодотворении будущей матери, если это не происходит естественным путем.

— Вы хотите сказать… — начал Петренко.

— Да, именно это. Некоторые женщины соглашались, чтобы матерью была Светлана, а отцом их муж, но были категорически против, чтобы оплодотворение происходило методом…

— Понятно, — кивнул Дворецкий. — И многих вы так оплодотворили?

— Мы сделали счастливыми четыре семьи.

— Давайте только без пафоса! Еще скажите, что делали это бесплатно…

— Нет, почему же?! Безусловно, за деньги.

— И за большие? — поинтересовался Петренко.

— Весь процесс — от зачатия и до родов и официального оформления ребенка — стоил пятнадцать тысяч долларов. Мы имели дело только с очень состоятельными семьями.

— А оформляли их вы как?

— Для меня это не представляло никакого труда. Я же еще веду прием в женской консультации, и после того, как Светлана беременела, я, как и положено, заводил на нее карточку, но фамилию и адрес в ней указывал той женщины, для чьей семьи предназначался ребенок. И рожала Светлана в моем отделении под чужой фамилией, и, естественно, ребенок выписывался под фамилией семьи, где должен был жить… — Бруевич снова испуганно посмотрел на Дворецкого. — Ничего противозаконного в этом нет. Разве что подделка документов, но я делал это во благо. Чтобы семьи, в которых…

— Опять пафос?!

Неожиданно Бруевич, до которого словно только сейчас дошло что-то очень важное, спросил:

— А разве Светлана вам не так все рассказала? Или она сказала, что вся вина на мне?

Дворецкий проигнорировал его вопрос и задал свой:

— Тополевы, Котовы, а еще две семьи?

— Их уже нет в нашем городе.

— И все же?

— Шарович и Крикуновы. Они уехали на постоянное местожительство за границу.

— Это их и спасло?

— В каком смысле?

— В смысле, от пули? Или вы планировали достать их и за границей?

— Я ничего не планировал! — снова зачастил Бруевич. — Я никого и здесь не хотел доставать…

— Это все Светлана? — В голосе Дворецкого проскользнули издевательсткие нотки. Но Бруевич их и не заметил.

— Да! Она… Когда она поняла, что… Она вам этого разве не рассказала? Почему решила… — И тут до него окончательно дошло. — А когда это она вам успела все рассказать, если перед самым отъездом я ей звонил?

Ворвавшиеся в комнату замерли. Их было четверо. Трое громил-омоновцев в камуфляже, черных шапочках, закрывающих лица, и с автоматами. И Гладышев, выглядевший в их компании как студент-гуманитарий, призванный на военные сборы.

Ребенок на руках у Филатовой захлебывался слезами. Она прижимала его к себе и, успокаивая, несильно покачивала. Но маленький хромированный пистолет продолжала держать у его головки.

Омоновец, укрывшийся за стеной, теперь уже не торопился предпринимать никаких действий. Он прислонился к дому и прислушивался, что творится в комнате.

— Оружие на пол! — четко скомандовала Филатова.

Гладышев попытался что-то сказать, но она сразу его оборвала:

— Без разговоров! Магазины отстегнуть!.. Живоживо! Плохо учили, что ли, как это делать?!

Гладышев первым бросил пистолет себе под ноги. Следом полетели три магазина и автоматы.

— Руки за голову! — скомандовала Филатова.

Все неохотно подчинились.

— Вы понимаете, что у вас никаких шансов? — спокойным ровным голосом спросил Леонид.

— Шансов на что? — И сильнее закачала ребенка. — Тихо, мой маленький, все будет хорошо. Это плохие дяди, они скоро уйдут…

— Выбраться отсюда живой.

Филатова истерично, перекрывая плач ребенка, захохотала:

— У вас этих шансов еще меньше!

— Альберт, или ты нам все рассказываешь и не задаешь глупых вопросов, или путь к побегу свободен. — Дворецкий снова перешел на «ты» и кивнул в сторону открытой двери.

— То есть вы хотите сказать, что Светлана…

— Мы ничего не хотим сказать! — отрезал Дворецкий. — Говорить нужно тебе, чтобы спасти свою шкуру! А мы хотим слушать!

— Четвертый ребенок стал для Светланы роковым. После него она долго не могла оправиться, больше года я ее лечил, но потом был вынужден констатировать, что рожать она больше не сможет. Вообще. — Бруевич округлил и без того большие, навыкате глаза. — Для нее это был страшный удар… Где-то за полгода до рождения Павлика я ее почти уже уговорил остановиться, сочетаться законным браком, уехать за границу и начать новую жизнь.

— И вы решили вернуть ей детей?

— Клянусь вам, я ничего не решал! Светлану словно подменили. Я стал бояться за ее психику. Понимаете, в одночасье она стала ненавидеть всех тех матерей, которые воспитывали ее детей. Лютой, неоправданной ненавистью. Она закатывала мне истерики, кричала, что они не имеют никакого права на ее детей, что они не могут их любить, как может любить родная мать, что только она может сделать их счастливыми. Я боялся, что она сойдет с ума. Так продолжалось несколько месяцев. Чтобы хоть как-то ее отвлечь, я свозил ее в турне по Европе. Я старался ни в чем ей не отказывать… Но чувствовал, что она что-то замышляет. Со мной своими планами она не делилась. Только сказала, что скоро будет готова уехать за границу.

— А потом продала свою квартиру и машину?

— Нет, машину она не продала. Она сняла ее с учета, и я переоформил ее на свое имя. Чтобы я мог ее спокойно продать, когда она уедет. А сама пока продолжала на ней ездить. По моей доверенности.

— А не проще ли было ей выписать на вас генеральную доверенность на свою машину, чем снимать, снова ставить. Это и время, и деньги…

— Может оно, конечно, и проще, но Светлана хотела, чтобы, уехав за границу, ее ничего с Россией не связывало. Даже машина, числящаяся на ее имени. Она сказала — хочу уехать чистой и свободной.

— Однако… — протянул Дворецкий. — А вы сами?..

— Я планировал к ней приехать через несколько месяцев, может, через полгода. Мне тоже надо было здесь кое-что продать, закончить все дела…

— Вы знали, что у нее есть оружие?

— Про пистолет знал. Она давно его купила. Сказала, что для самообороны, на всякий случай. Я знал, что она очень хорошо умеет обращаться с оружием и был за нее спокоен. А про винтовку — нет. Честно. Я об этом узнал только после убийства Тополевой. Когда она продала свою квартиру, то переехала ко мне на старую, еще дедушкину дачу. В моей городской квартире она жить наотрез отказалась… Вечером в прошлую пятницу я к ней приехал, и она похвалилась, что треть дела сделала и показала винтовку. Тогда я окончательно понял, что она сошла с ума.