Искатель, 2014 № 05

Послышались посапывания — вошедшие с силой тянули ноздрями воздух, пытаясь определить количество живых и их местонахождение.

Тяжелая, словно каменная поступь (кажется, двое, но каких невероятных должны быть размеров!) прогрохотала по всему дому (и как они передвигаются при их-то весе), разбрасывая все, что попадалось на пути. Вылетели двери в соседние помещения, раздался стук падающей там мебели. Потом ищейки направились к его убежищу, звуки втягиваемого воздуха остановились прямо над ним. Беглец живо представил, как две почему-то гигантские темно-зеленые морды в отвратительных коричневых бородавках (идиотские усилители запахов) нависли над диваном, с раззявленных ротовых пластин капает на тряпье красноватая слюна (он видел как-то действия тупых полицейских в момент погони). Звон металла о металл (что они там делают) и хруст прорезаемой кожаной обивки. Снова и снова. Он съежился, вжался в самое дно, чтобы стать меньше, но остро отточенная сталь вонзилась в его плечо, прорывая ткани, он отчетливо слышал треск ломающейся брони. Боль пронзила тело, но Розовый заставил себя безмолвствовать. Удовлетворенное ворчание чужаков, небрежно ткнувших еще пару раз клинками поблизости, стало ответом. Потрескивая и покряхтывая, блюстители законов приграничья затопотали к выходу. Снова на улице раздался всхрап, видно, они удалились громить окрестные дома.

Розовый простонал чуть слышно, боясь поверить неужели закончилось Ушли, потому что решили, будто никого нет Ну да, наверное, клинок-то лишь немного задел оболочку, прошел вскользь. Шум стихал, удаляясь. Он полежал еще немного, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Извернулся, наклоняя голову к плечу. Стараясь не слышать боли, здоровой клешней стягивая края раны. Оболочка выделила чуток наноклея. Должно зажить, у него всегда получалось. Потом спать — сон прекрасное лекарство…

– Ребят, глянь, еще один, — разбудил его тонкий голосок. Ломота во всем теле. И только-то Открыл глаза над ним склонились два человека — мужчина и женщина. — Его к Франкенштейну надо! — Женщина оглянулась назад, взмахом руки призывая кого-то. — Повезло тебе, бродяга, что капсулу не повредили, — проговорила она успокаивающе. — Ты лежи, лежи пока. — И он снова отключился.

Чувствовал — куда-то несут, переговариваются. Каким-то особым чутьем ощущал — безопасно, и не просыпался.

Очнулся на ровной прохладной поверхности, освещенной десятком склоненных над ним допотопных, но довольно ярких, ламп. Три человеческих лица в белых масках нависли, рассматривают. Лаборатория, — ужаснулся он. В желудке екнуло и разлилось невыразимой жутью по всему организму. Тело не слушалось, в голове стало мутиться. Идиот. Попался!

Наверное, ужас в его глазах заметил один из медиков.

— Все нормально, ты у своих, — негромко пробасил кто-то. — Ты вообще счастливчик, что в наше время вывалился. Легко мог в прошлое упасть. Три века назад — инопланетянином бы прослыл! А тут доктор — наш человек, знает, чего делать.

— Сейчас мы тебя, братец, освободим от оков, — пробурчал над ним второй мужской голос. — Ты не бойся, мы общую анестезию сделали. — О чем они Анестезию делают только людям!

— Ага, бродяга, не боись, — услышал он знакомый женский голос. — Сами такими были, пока Франкенштейн нас из оболочек не вытащил. Они, сволочи, мало того, что во времени прячут, так и психокод в младенчестве вводят, и биобронежилет поверх человеческого тела натягивают. Такую, электроткань с наращенными на ней твоими живыми клетками. Прирастает, как родная — не оторвешь! Только сперва они из нее лепят то, что им надо и заставляют броник из твоих мышц и электродов окрашиваться в нужный цвет. Типа, специализацию навешивают. Ну, ты знаешь, родство оболочек и все такое…

— И это, — подключался третий человек в маске, подавая хирургу какую-то железку. — Ампулу внутрь засовывают, чтобы тело полностью растворилось, если ударить по ключевому месту. Так что, в рубашке ты родился! Молодец мамка твоя, любила, видать, тебя сильно!

— Я ее видел, — одним языком пролепетал он, — маму…

— Значит, она о тебе вспоминает, — со знанием дела кивнула девушка.

Становилось трудно дышать. Едко-кислый запах, казалось, проникал в легкие. Так пахло в норах. Так пахли издыхающие мутанты. Так пахло от него, Розового. Пахнет…

— Мы не рабы, — прошептал он, вспоминая человеческую наставницу в детской колонии. — Мы — рабочие особи…

— Иди ты! — восторженно проговорили у него над ухом, — вот память, а!

— Человек ты, а не особь, — прогудел, словно сквозь вату, тот, кого звали доктором. — Смотрите, какой вояка! Чуть жив, а воюет. Прямо Ратибор.

— Ратиш, — почти беззвучно произнес Розовый. — Мама звала меня Ратишем.

— Ты смотри, угадал, — восхитился доктор, — Ратиш — сокращенно от Ратибора! — И тут все звуки смолкли.

Легко. Первое ощущение, когда он начал приходить в себя. Он не чувствовал тела. Его просто не существовало! Подумал, вдруг попал на небо, как говорили старики, доживавшие последние дни в бараках. Там тело не нужно, только душа. Нет, глаза открылись, поднял хваталки увидел странные, почти прозрачные человеческие руки с белой просвечивающей кожей, пронизанные синими венами и красноватыми артериями. Сел. Ноги — человеческие, хоть и такие же полупрозрачные, в венах, мышцы видны, можно потрогать.

Он лежал в длинной белой рубахе на отдельной кровати, в отдельной комнате со светлыми стенами. Окно слева. Огромное, чистое, стеклянное, незарешеченное.

Дверь прямо напротив него. Полуоткрытая.

— Я на небе — Тихо и неуверенно.

Из-за косяка выглянула озабоченная мордашка, расплылась в улыбке

— О! Ты очнулся Ребят, он проснулся уже! Привет, Ратибор… То есть, Ратиш. Я Лана!

Так началось их знакомство.

Она подошла, села на краешек кровати и вылила на него океан информации. Сначала его позабавило, что она тараторит без умолку. Похоже, девушка едва донесла сведения до него, не расплескав. Про то, как нашла его в приграничной зоне. Потому что бегает туда каждое утро — вдруг кто из мутантов бежал. И вот, впервые за два года ей повезло. Конечно, в первую очередь, везунчик-то он. Ему вообще потрясающе фартило. В последние два года ввели новую программу охраны мутантов-резервистов и разместили их где-то в иновременье. Доктор Франкенштейн или попросту Франк, который его оперировал, случайно узнал. У него остались каналы из прошлой жизни, как она их назвала. Теперь, чтобы невозможны стали попытки удрать к людям, резервацию удалила во времени — не то вперед, не то назад — скрывают.

— Тут, вишь, зона такая, приграничье — не отлаженная… Потому отсюда и ушли люди в незапамятные годы — тут время путается. Какая-то ерунда с ним случается, — объясняла Лана. — Мы потому здесь и поселились будто открывается какое-то окно, и к нам сыплется народ. Ну, те, кому удается проскочить сквозь барьер с той стороны. Редко-редко, но случаются перебои. Как вот с тобой.

Постепенно в комнату стали заглядывать незнакомые люди, улыбались, подходили к стене, трогали — оттуда выползала вязкая дымчато-прозрачная масса, превращаясь в кресла, рассаживались. Он подумал, что никогда не видел сразу столько людей вокруг себя. Людей… Добрые Наставники, а он-то кто Тоже человек! И вполне имеет право разговаривать с ними! Мечты сбываются.

— Вы кто — Робко, опасаясь поучительного электрошока или грубого оклика.

Они заговорили. По порядку и разом, перебивая друг друга, опрокидывая на его сознание новые и новые подзатыльники — один больнее другого.

Он попал к тем, из анекдота, кто в резервации уже ничего не расскажет. Они подтвердили, что бывший Розовый такой же человек, как и наблюдатели из людей. Просто ему выпала в младенчестве дурная карта — попасть в число поставок госзаказа на мутацию. Есть в их чудесном отечестве такая статья в конституции — все население страны свободно, не обременено никакими заботами и счастливо. Народ кормится и развлекается даром. Но каждая семья обложена налогом, обязующим поставлять определенное число детей для нужд родины. Проще говоря, обеспечивать страну рабами. Каждый второй ребенок в семье отправляется в резервации для мутантов. Всякий неженатый-незамужний член общества имеет право существования на должном уровне, если поставит необходимое количество спермы-яйцеклеток для выращивания обслуживающего персонала в государственных масштабах. На вопрос зачем нужен панцирь, ему ответили, мол, как же тогда различать людей и нелюдей. Ведь мутанты автоматически попадают в разряд обслуги, с которой не полагается церемониться, а делать, что угодно. И даже смерть такого существа выглядит совершенно естественной, словно муху раздавил — только зеленая слизь остается, когда тело растворится в кислоте, вытекшей из капсулы, раздавленной внутри навеки закованного в бронежилет человека.

Бывшие рабочие особи в созданной доктором коммуне не ощущали себя обиженными судьбой или рационалистичным государством. Им жилось нисколько не хуже, чем в бараках резервации. Они ели и пили вволю, ничем себя не обременяли. Разве что установили наблюдение за границей, отмечая прибытие себе подобных, чтобы вернуть несчастным человеческий облик, ввести в курс, пристроить. Заботы радовали, ведь оттуда бежали крайне редко. Группа к моменту его прибытия состояла из двенадцати человек.

— А доктор…