Искры

Я еще не встречал человека более симпатичного. Он был из числа тех иноков, от которых, наряду с именами Иисуса, Моисея и апостола Павла, можно услышать также имена родоначальников родного народа не только в простой беседе, но и с алтаря святого храма. Он никогда не упоминал о блаженствах библейской Палестины и «святого града Иерусалима». Его обетованной землей был Васпуракан. Любовь к отчизне доходила у него до фанатизма, религиозность его отличалась высокими доблестями.

Глядя на Айрика, я вспоминал одного из монахов пятого века, который после долгого пребывания в Афинах вернулся в Армению: с посохом в руке блуждал он, подобно дервишу, из края в край родной земли, распространял свет и знания, приобретенные на родине Сократа и Аристотеля. Отчизна не признавала нового апостола просвещения, а невежественное духовенство возненавидело его. Но он пренебрег проследованиями мракобесов, твердо и бесстрашно продолжал святое дело. Изгоняли его из одного места, он появлялся в другом и сеял повсюду, где среди соотечественников заглохла умственная жизнь, добрые семена, вывезенные из отдаленных стран… Таков был и Айрик. Весь Васпуракан был его нивой, а он — самоотверженный сеятель.

Он был влюблен в свою родину — Васпуракан. А Вараг, Ван, Ванское озеро с окрестными районами были очаровательными предметами всех его помыслов. Но он у себя на родине находился в таком же положении, как некогда Хоренаци в Тароне. Духовенство строило козни против него. Вот почему Аслан, вспомнив недавно имевший место прискорбный случай, выразил свою радость по поводу его избавления.

— Не падайте духом, Айрик, апостольство и мученичество постоянно идут рука об руку.

— Подобные происшествия не могут поколебать меня, — ответил он с обычной улыбкой, — я не страшусь смерти. Но не хочу и умирать, господин доктор; тот, у кого в жизни есть цель, тот должен жить.

После продолжительной беседы, подробностей которой я не стану передавать, Аслан попросил Айрика показать нам монастырь.

— Мы, пока что, все начинаем сызнова, г. доктор, — сказал Айрик, — так что мало интересного можем показать вам; у нас всё, пока что, находится в отроческом возрасте.

— Именно с этого возраста и вырисовывается будущее всякого организма, хотя бы только со стороны физической — насколько он хорошо устроен и насколько носит в себе здоровое начало.

— Это правильно, но нередко вполне здоровый отрок расслабляется и уродуется в руках негодных нянек и мачех…

Мы вышли из комнаты. На монастырском дворе не было никого, лишь два голубя прогуливались на зеленых грядках монастырского сада, но и они при виде нас вспорхнули и улетели, усевшись на колокольню. Нигде колокола не были так спокойны, как здесь. В монастыре Ктуц они каждый час, каждую минуту призывали монахов продолжать постоянное бдение. Здесь же лишь изредка школьный колокольчик возвещал об окончании урока. Мальчики толпой выбегали из классных комнат, и мирные стены монастыря оглашались громкими возгласами. Ничто не может быть приятнее детского крика, — этого исходящего из глубины души голоса молодого поколения, отзвуки которого слышатся в грядущем…

Айрик повел нас сперва в библиотеку, помещавшуюся в трех, сообщавшихся между собою, комнатах. Когда мы вошли в первую, Айрик сказал:

— Здесь собраны печатные книги на армянском и других языках. В определенные часы монахи могут здесь заниматься чтением.

В комнате было довольно светло; посередине стоял стол, покрытый зеленым сукном; несколько журналов и газет, полученных недавно, лежало на нем. По стенам в шкафах стройными рядами стояли книги. Порядок, чистота и опрятность царили кругом.

Мы перешли в другую комнату.

— А здесь собраны рукописи, — сказал Айрик.

Эта комната была обставлена также: посередине стол, покрытый зеленым сукном, вдоль стен стояли большие деревянные шкафы, за стеклами которых виднелись пергаментные рукописи — труды наших неутомимых предков. На стене, в вызолоченных рамах, висели портреты Саака Партева и Месропа, которые дали армянам письмена и положили начало письменной словесности на родном языке.

Я с болью в сердце вспоминал мрачную и сырую ризницу монастыря Ктуц, где в пыли, на полу валялись редчайшие образцы древней литературы.

Какое может быть сравнение — там и здесь!..

— А каталог есть у вас? — спросил Аслан.

— Есть, — сказал Айрик, достав из шкафа книжку, — но пока мы его не печатаем, потому что постепенно приобретаем новые рукописи.

Аслан присел к столу и принялся просматривать каталог.

— Но все же у вас довольно много рукописей. Вы сделаете доброе дело, Айрик, если сумеете извлечь рукописи из всех монастырей и собрать их у себя.

И он рассказал, в каком плачевном состоянии находятся книги в монастыре Ктуц.

— Во всех монастырях вы увидите ту же картину, — отвечал Айрик. — А знаете ли вы, каких неприятностей и мучений стоило мне собрать все эти книги? Настоятели наших монастырей предпочитают гноить книги, но не отдавать в надежное место на хранение. А крестьянин, если находит рукопись, набожно погребает ее в землю, как погребает он любимое дитя.

Аслан продолжал просматривать каталог.

— То же самое проделывают монахи, — сказал он, — я слыхал, как в одном монастыре торжественно хоронили все съеденные молью книги.

— Я знаю еще более прискорбный случай, — печально произнес Айрик и рассказал нам следующее:

— В одной из приозерных пустынь братия узнает, что католикос едет в их монастырь. Из боязни, чтоб его святейшество не увидел, в каком плачевном состоянии находятся книги, монахи укладывают их в корзины и бросают в воду. Когда лодка его святейшества подплывает к острову, католикос замечает на поверхности воды листки пергамента. Один из листов волны пригнали к тому борту, где сидел католикос. Он достает злосчастный лист из воды. По роковому совпадению оказывается, что это тот самый отрывок из книги историка Хоренаци, который содержит его знаменитый плач о беззаконных деяниях современных ему церковнослужителей. В лодке, насупротив его святейшества, сидел настоятель монастыря, выехавший навстречу католикосу. Его святейшество предлагает ему прочитать следующие строки из плача: «Монахи неразумные и глупцы…»

— Эта история любопытна и, вместе с тем, наводит на грустные размышления, — сказал Аслан. — Но я слышал, что один из ваших католикосов был также повинен в подобном грехе. С целью уничтожения памяти о своих предшественниках, он повелел сжечь все официальные документы. Я очень рад, что в вашем каталоге имеются названия не только книг и рукописей, но и грамот католикосов, различных уставных грамот, фирманов турецких султанов и персидских царей, а также различных договоров и купчих крепостей — это богатейший материал для историка.

В отдельном шкафу хранились наиболее древние печатные книги, которые несколько столетий тому назад были отпечатаны в Венеции, Риме, Милане, Новой Джульфе, Амстердаме и других городах.

Мы перешли в третью комнату, которая была просторней предыдущих.

— Здесь наш музей, — заявил Айрик, — но он еще беден, так как мы только недавно его организовали. Несмотря на скромное предупреждение Айрика, я был восхищен музеем. Чего, чего не было здесь! Все, что было найдено в окрестностях Вана, было собрано тут. В остекленных витринах находились древние монеты, всевозможные женские украшения — серьги, браслеты, бусы и т. п.; старинное оружие, тяжелые медные щиты, украшенные клинообразными надписями, обломки копий и стрел, топоры, шлемы — всё из меди. Но более всего мое внимание приковали две небольшие статуи, одна из которых, покрытая золотом, изображала молодую прекрасную женщину. Я был восхищен ею и готов был опуститься перед ней на колени. Увидя мой восторг, Айрик засмеялся.