Искры

— Не печалься, Фархат, — сказал он мне, — ты имеешь прекрасного, доброго руководителя, который поставит тебя на верный путь!..

Почти те же слова я слышал от Каро в минуту расставанья. Что они означают?

Мы вышли провожать Джаллада. Дошли до лестницы. Здесь он остановил нас, еще и еще раз пожал нам руки и спустился вниз. В дверях он обернулся, кивнул головой и вышел на улицу. Мы долго неподвижно стояли над лестницей, устремив глаза на дверь, за которой скрылся благородный юноша!..

Вернувшись в комнату, мы не сказали друг другу ни слова, подавленные тяжелыми переживаниями. Аслан устало опустился на подстилку, а я сел возле свечи. По-видимому, Аслан пробродил целый день. Вскоре он задремал. Вокруг свечки легкокрылых жертв света стало еще больше: кругом валялось множество самоотверженных почитателей света!..

Глаза мои блуждали по комнате, будто искали следы пребывания здесь Джаллада. Вот его оружие; неужели он забыл взять с собою? А, может быть, ему не понадобится это орудие смерти? Он взял с собою только хурджин, в котором, как святыня, хранились листки пергамента, найденные им в Ахтамарском монастыре.

Со двора доносилось глухое ржанье его коня. Бедное животное! Очевидно, оно чувствовало, что не будет больше служить любимому господину!

Аслан открыл глаза и произнес:

— Если меня будут спрашивать, тотчас разбуди.

— Ты будешь спать?

— Нет, дремлю только.

Царила мертвая тишина. В трактире давно погасили огни, все спали глубоким сном. Лишь иногда с кровати доносились голоса асасов [144] , которые перекликались с асасами других постоялых дворов.

144

Асасы — ночные сторожа.

Аслан вновь открыл глаза. Я не дал ему опять вздремнуть. Мною овладело неудержимое желание узнать, почему Джаллад так внезапно расстался с нами и что он будет делать в этом городе.

— Тебе известно, что он протестантский священник, — ответил он, подняв голову, — а в этом городе проживает много армян-протестантов.

— Это я знаю. Но ведь он им совершенно не сочувствует и, как я заметил, презирает их.

— Потому-то он и решил работать среди них, чтоб они не пребывали в заблуждении, исправились.

— В каком заблуждении?

— Они должны понять, что религия и свобода совести — одно, а нация — другое. Чтоб они признавали себя армянами и любили своих братьев-армян григорианского и католического вероисповедания.

— Разве не лучше, чтоб они вовсе не отделились от нас?

— Конечно, лучше. Но в результате некоторых печальных обстоятельств это разделение уже произошло и, поскольку это — совершившийся факт, необходимо мириться с ним. Что нам остается делать? Преследовать их? но это не приведет ни к чему хорошему. Надлежит действовать так: опять связать их с нами, если не религиозными, то национальными узами, которые более крепки и устойчивы.

— А возможно добиться этого?

— Почему нет?

Я отнял у него отдых и сон. Но предмет нашего разговора был настолько близок его сердцу, что он поднялся и сел на подстилку. Свет падал на него. При виде его печального, бледного лица я понял, что он переживает тяжелые душевные муки. Что случилось с ним сегодня?

— Это вполне возможно! — ответил он. — С древнейших времен армяне имеют одну удивительную способность: новых религий они не создают, но, заимствуя чужую религию, придают ей национальную окраску, накладывают национальную печать, приспособляя ее к своей истории, к своим преданиям, традициям и племенным особенностям. Это — великое национальное дарование, которого лишены многие народы. Наши предки обармянили греческих богов, даже имена дали другие. Так же поступили с персидскими богами. Христинская церковь, основанная в Армении апостолами Христа, совершенно преобразилась в дни Григория Просветителя. Армяне не приняли ни Римской церкви, ни Византийской. В последнее время среди армян распространяют католичество и протестантизм. Католичество уже получило национальную окраску и превратилось в армяно-католическое вероисповедание. Армяне сохранили древнейшие религиозные обряды, формы религиозного культа и, что важнее всего, — язык. Но протестантизм среди армян не принял ещё национального облика. То, что обрисовал Джаллад, представляет собой миссионерский протестантизм.

— Что следует предпринять по мнению Джаллада?

— По его мнению, необходимо избавиться от влияния и активного вмешательства миссионеров и создать самостоятельную армяно-протестантскую церковь. И это будет основная цель его деятельности.

— А это удастся ему?

— Я уверен, что удастся. Он чрезвычайно энергичный человек, обладает непреклонной силой воли.

Дверь приоткрылась, показался трактирный слуга.

— Вас кто-то спрашивает, — доложил он.

Аслан приказал принять. Спустя несколько минут в комнату вошел незнакомый юноша — стройный, хрупкого телосложения, одетый по-европейски. Он вежливо поклонился, подошел к Аслану, пожал ему руку и передал небольшой пакет. Аслан поспешно вскрыл его, прочитал письмо и сказал юноше:

— Мы немедленно будем готовы, уважаемый Арпиар, вы также приготовьтесь в дорогу. Вот ваше оружие, а во дворе вас ожидает прекрасный конь.

Юноша радостно взял оружие Джаллада и легкими шагами вышел во двор, чтоб приготовить лошадь к отъезду.

— Кто этот миловидный юноша? — спросил я.

— Потом скажу… — промолвил Аслан. — Он приехал сюда с караваном Тохмах-Артина.

— Разве караван Тохмах-Артина здесь?

— Нет, несколько дней тому назад он тронулся в путь, а этого юношу оставили здесь, чтоб сопровождать нас в Муш.

— Как он красив! — повторил я, — и как он молод!

Аслан равнодушно выслушал мои восторженные излияния, он попросил позвать трактирного слугу, чтоб расплатиться.

Явился сам хаджи Исах. Очевидно, перед этим он спал — и, заторопившись, предстал пред нами в рубахе и кальсонах. Увидя его, Аслан велел мне не торговаться, не затевать лишних разговоров и удалился из комнаты. Он не хотел смотреть на этого мерзкого человека, лишенного не только честности и порядочности, но и простой учтивости.

Я уплатил за комнату, за лошадей, словом все, что он потребовал вначале, а потом спросил:

— Больше ничего?

— Как ничего, уважаемый господин, — сказал он улыбаясь, и его огромные ноздри раздулись еще шире. — Как ничего, — повторил он и вручил мне грязный, исписанный лоскуток бумаги.

Теперь я стал «уважаемый господин»!

Он представил огромный счет. Проверить его не было ни времени, ни желания. Но меня рассердила его наглость.

— Почему ты внес сюда кувшин для воды?

— А почему не внести, уважаемый господин? — с удивлением ответил он.

— А потому, что кувшин остается у вас. Если вода денег стоит — берите!

— Почему оставляете, уважаемый господин, можете взять с собою, я его для вас купил.

Негодный был уверен, что мы не возьмем с собою эту огромную посуду.

— Вы со всеми посетителями так обращаетесь? — спросил я.

— Вы знаете, уважаемый господин, что «мы» не имеем обыкновения говорить неправду, — повторил он обычное самовосхваление армян-протестантов.