Искупление

Кати вновь подивилась непонятному ее сходству с Зитой и… согласилась. В конце концов, потом времени действительно не будет.

– Хорошо, ты права. Сдаюсь. Что теперь?

– Теперь, – Тагрия заметалась у дверей в отведенные Кати покои. – Вообще, об этом надо было раньше думать. Наряды не готовят в тот же день! Но я думаю… Я знаю, что делать!

Она выбежала, со стуком захлопнув двери. Кати уже совсем было погрузилась в тихое ожидание, которому предавалась теперь все свободное время, когда Тагрия вернулась. Кроме двух девушек-прислужниц – оправившись от первого испуга, они оказались веселыми и смышлеными, Кати легко принимала теперь их помощь, – в комнаты набилось не меньше десятка горящих энтузиазмом женщин. Кати окружили, завертели, разглядывая без малейшей застенчивости. Страх и ненависть позабылись. Все говорили одновременно, перебивали, спорили, увлекаясь все больше и больше, а в двери уже входили новые слуги с охапками разноцветных одеяний и узорчатыми шкатулками, и заглядывали новые дамы, и звучали новые советы.

Сильной Кати, по праву входившей в число величайших магов мира, оставалось лишь терпеть и подчиняться. Она разворачивалась к свету, замирала с поднятыми руками, наклонялась, когда ей велели наклониться и прохаживалась туда-сюда – если говорили пройтись. Она выдержала, когда ее талию стянули так, что пресеклось дыхание, и не сбежала, прокляв сумасшедших дикарей, когда то же самое повторили еще несколько раз. Когда шум внезапно стих и все расступились, оставив ее перед высоким зеркалом в узорной раме, Кати не сразу поняла, что именно видит в нем.

Дикарка с ее лицом парила в мягких волнах темно-алого, чуть темнее крови, цвета. Ее обнаженные плечи выглядели почти черными на фоне ткани, остроконечный вырез глубоко открывал грудь, странно высокую над угрожающе тонкой талией. Рубины в ажурном плетении серебряных нитей охватывали шею, на запястьях поблескивали такие же браслеты. От широкого, расшитого серебром пояса ниспадали бесконечные волны юбки, доходящей до полу спереди и тянущейся наподобие хвоста сзади. Короткие черные волосы скрыла тонкая сетка, украшенная все теми же рубинами.

– Я же говорила, нужен красный! – выдохнула за спиной Тагрия.

– Красный с серебром, – ответил ей чей-то восхищенный голос. – Это ее цвета…

– Тебе нравится? Кати? – спросила Тагрия.

Кати бросила незнакомке в зеркале еще один недоверчивый взгляд и развернулась к зрителям. Длинная юбка прошуршала по полу. Нечасто Сильной Кати приходилось терять дар речи.

– Значит, нравится, – заключила Тагрия.

– Дорогие дамы, – проворковала стоявшая подле нее молодая женщина. – Стыдитесь, вы совсем не жалеете его величество!

– И правда, – хихикнула другая.

Смех подхватили. Осторожный привкус ревности в их мыслях и смутные картинки воспоминаний приоткрыли для Кати еще одну тайну: златокудрый император был, оказывается, весьма любвеобилен. Почти каждая в комнате хоть раз испытала на себе его страсть, и ни одной, несмотря на все старания, не удалось удержать его надолго. Общее замешательство разогнала старшая из женщин.

– Да хватит вам, – сказала она, – все знают, чем это кончается. Вы прекрасно выглядите, госпожа Кати, так что некоторые даже испугались за своих кавалеров. Но я уверена, они это переживут.

– Я тоже на это надеюсь, – неловко сказала Кати. – Благодарю вас всех. Меня не интересуют кавалеры, завтра я ухожу на войну, и…

– А правда ли, госпожа Кати, что у вас дамы сражаются наравне с мужчинами?

– Вы действительно предвидите будущее, госпожа Кати?

– Мы победим?

– Вы поможете нам своим колдовством, госпожа?

– Вы не покажете нам свое колдовство?

– Вы и сейчас можете нас заколдовать?

– Мы победим, ведь правда же?

Начавшись, вопросы потекли рекой, тревожные, любопытные, испуганные. Кати едва успевала отвечать. Когда, спохватившись, дамы отправились одеваться к вечеру, привычный уже запах неприязни и страха был почти незаметен.

Тагрия задержалась – убедиться, что Кати сможет ходить, не путаясь в юбках и не наступая на подол. Заставив ее дважды обойти комнаты, несколько раз сесть и подняться, Тагрия наконец удовлетворилась.

– Ты такая красивая, – сказала она уже не в первый раз. – Правда, такая красивая!

Кати невольно посмотрела в зеркало.

– Не завидуй мне, девочка. У тебя есть то, чего у меня никогда не будет.

– Что, Кати?

– Молодость, – незнакомка в зеркале печально скривила губы. – Поверь мне, это лучшее из достоинств.

– Я знаю, – несмело сказала Тагрия. – Поняла уже, что ты не такая, как выглядишь, вы же не стареете. Но все равно кажется, что тебе лет семнадцать.

– Ты ненамного ошиблась, – улыбнулась Кати, с отвращением отворачиваясь от зеркала. – Всего на год и три столетия. Ступай, Тагрия, тебе, кажется, тоже пора наряжаться.

Светлые глаза дикарки были распахнуты в испуге.

– Это потому что кровь, но ты теперь… Кати!

– Я тронута твоим беспокойством, но тебе действительно пора.

– Как же ты будешь?!

Определенно, Карий поведал этой девчонке чересчур много подробностей. Непозволительная болтливость для мага, тем более Сильного.

– Иди, Тагрия.

Непривычная обувь, мягкая, но немудрено пошитая без различия на правую и левую ногу, волочащийся по полу шлейф и норовящая запутаться в ногах ткань причиняли достаточно неудобств, чтобы Кати забыла обращать внимание на любопытные взгляды и перешептывания, откровенную ненависть и удивленную похоть императорских гостей. Большой зал с колоннами и фресками был полон разноцветья одежд, звяканья оружия и шарканья ног, в которое нестройным гулом вплетались голоса и негромкий перебор струн – в углу примостилась группа невзрачных на общем фоне музыкантов. Гости переговаривались, разбившись на небольшие группы, и слово «колдунья» звучало лишь чуть реже слова «война». Тихо передвигались слуги, предлагая напитки и умудряясь при этом оставаться незаметными. Кати отвечала на сдержанные приветствия наиболее смелых из дворцовых обитателей, когда слуга у входа громко объявил:

– Его величество император Эриан!

Звуки резко стихли, все как по команде развернулись к дверям. Он вошел, как всегда, чуть торопливее, чем стоило бы окруженному почетом правителю. И как всегда, тут же оказался в центре вихря приветствий, обращений, поклонов и приседаний, способных вызвать головокружение у любого, кто не практиковался в них с детства. Кати незаметно отступила к большому, во всю стену, окну.

Цветные стекла не давали разглядеть неба. Плотные занавеси были расшиты золотыми на темно-синем птицами – при желании их можно было считать грифонами. Там, за окном, на крыше дворца дремала сытая Мора. Кати чувствовала ее присутствие, ее память и ожидание, чувствовала, пока не исчезло все. Все, кроме пораженного взгляда императора.

Он был бледен и смотрел широко раскрытыми глазами, как увидевший призрак смерти, и не догадывался, что смертью был он сам. Смотрел, не отрываясь, и Кати не стала отводить взгляд.

Давай, император. В этой чаше хватит яду на двоих.

Чья-то ревность, чей-то страх, чей-то гнев… Кати отметила их лишь по привычке. В ее чувствах не было ничего неожиданного, разве что сила их и сладость, абсолютная, без малейшей примеси. Пошла навстречу – юбка сбилась и запуталась бы, но понадобился лишь один шаг. Остальные сделал император. Ни слова, ни лишнего жеста, он был и оставался правителем среди подданных. Но едва ли хоть кто-то из видевших обманулся его сдержанностью.