Испанский гамбит

– Как это ужасно. Тебя били?

– Да. Они добросовестно относятся к своим обязанностям.

Игенко разрыдался. Из-под тонкого носового платочка, которым он поспешил прикрыть глаза, доносились хлюпающие звуки.

– Что, и вправду так страшно? – осведомился Левицкий.

– Ты был таким красивым. И теперь видеть тебя в таком состоянии – это просто выше моих сил.

– Брось, не расстраивайся. Нет таких передряг, из которых мне не выбраться.

– До нас дошли сведения, что тебя схватили. Был слух. Говорили, НКВД получил приказ.

– А о том, что я бежал?

– Об этом нет. Ровным счетом ничего. Потому-то я так удивился, когда получил твою записку.

Левицкий хрипло рассмеялся, превозмогая боль.

– Этот Глазанов сам себя усадил в такую кучу дерьма! Если узнают, что я сбежал, только его здесь и видели. Тут же отправится в Москву за пулей в затылок. Поэтому ему необходимо разыскать меня без всякой огласки. С удовольствием посмотрю, как он из этого выберется.

Он получал немалое удовольствие от создавшейся ситуации.

– Иваныч, как ты исхитрился сбежать?

Левицкий снова искренне рассмеялся.

– Хватит об этом. Делаешь, что должен делать, и все.

Это и вправду было довольно просто. Даже вспомнить приятно. До чего они тупые, эти новички. Наследнички хреновы!

В горький час рассвета, ожидая прихода Глазанова, он заметил на стене след от висевшего там когда-то распятия. Прямо над соломенной подстилкой. Разумеется, он тут же смекнул, что такая штука должна была чем-то крепиться к каменной кладке. Не потребовалось очень много сообразительности, чтобы разыскать в стене гвоздь, оставленный в растрескавшемся камне. Старинная вещь, вбитая туда столетия назад. Один сильный рывок – и он становится обладателем прекрасной отмычки, без труда открывшей замок в двери. Поразмыслив, Левицкий понял, что при свете дня у него нет шансов на бегство, и потому просто нырнул в соседнюю камеру. А там самым трудным было удержаться и не выдать себя смехом, слушая, как в приступе гнева надрывается великий комиссар Глазанов. Когда тот со своим американским подмастерьем наконец ушел, Левицкий вернулся обратно в свою камеру, рассчитав, что более безопасного места ему сейчас не найти. Дождавшись же наступления ночи, бежал.

Он нащупал в кармане свой трофей – опасного вида маленькое копьецо дюйма четыре длиной.

– Я догадался, что анархисты, расположившиеся по соседству с НКВД, не станут следить за их казематом, и вот я здесь. В безопасности, как я думаю, хоть и не в полном здравии, – закончил он свой рассказ.

– Ты умница, Эммануэль. Каким всегда и был. – Маленькие глазки Игенко горели восхищением и почтением.

Он вытянул руку и коснулся колена собеседника, лицо его осветила слабая, но оптимистичная улыбка.

– Я ведь всегда был твоим самым горячим приверженцем. Верным поклонником. Ты знаешь это.

– Да, Иван Алексеич. Но сейчас мне нужна твоя помощь. Нужна как никогда.

– Понимаю. Ты можешь доверять мне. Я ведь тебе так многим обязан.

– Знаю.

– Всеми силами буду способствовать твоему плану.

– Рад. Я рад, Алексеич.

Игенко опять разрыдался. Опустив голову, он почти упал на кровать, обливаясь слезами. Левицкий гладил его жирный затылок и, тихо увещевая, успокаивал.

– Нашим отношениям уже столько лет, – проговорил тот сквозь слезы.

– Что и говорить. С девятнадцатого года. Полно, вытри глаза, старик. Перестань хныкать, Иван Алексеич.

– Сейчас, сейчас. Это я от радости, что ты сбежал от них.

– Знаю.

– Я смогу помочь тебе. Я же служу в Морском комитете. Знаком с людьми в порту. Многие мне кое-чем обязаны. То одному, то другому нет-нет да окажу услугу. Я вытащу тебя отсюда. Устрою на какой-нибудь корабль. Идущий в Африку, например. Или даже в Америку.

– Не сейчас.

– Эммануэль, они же убьют тебя. Глазанов со своим чудовищем Володиным. Их вся Барселона боится. Люди из Коминтерна тоже. Даже радикалы и анархисты и те боятся.

Его голос поднялся до визга, он явно был на грани истерики.

– Выслушай меня, Иван Алексеич. Успокойся и выслушай. Мне нужны деньги. И место, где я мог бы переждать какое-то время. Тут я могу пробыть всего лишь несколько дней, не больше, пока они не начнут обыскивать бордели. Даже в логове анархистов.

– Глазанов держит СВР в кулаке. А СВР здесь – это всё.

– Знаю. Потому мне и нужно время. Но главное для меня – раздобыть документы. Прежде всего мне нужны документы. Я должен быть хоть кем-нибудь.

– Денег я тебе достану. У меня есть два десятка золотых монет. Берегу их уже несколько лет. Завтра продам. И найду тебе надежное укрытие. Что касается документов – ну, это не по моей части, но все-таки попытаюсь.

– Еще одно. Эти часы. Для меня важно иметь часы.

– Конечно же. Забери. Ты когда-то подарил их мне. Я тебе их возвращаю.

– Спасибо.

Левицкий взял часы из рук Игенко и надел на запястье.

– Теперь смотри. Возьми деньги, что у меня сейчас с собой. – Игенко протянул другу пачку песет. – А золотом я займусь завтра.

– За тобой ведется слежка?

– За всеми ведется. НКВД шныряет всюду, как и СВР.

– А-а, это одно и то же.

– За мной не ведут постоянной слежки. Я относительно свободен.

– Отлично. Сегодня ночью я съеду отсюда. Сможешь завтра навестить меня?

– Э-э… Смогу, да.

– Я буду стоять на Рамбле, рядом с пласа Реаль. За торговыми рядами, в самой середине. Там есть одна торговка, продает цыплят на вертеле. Знаешь, где это?

– Найду.

– Встретимся там в семь. Возьми с собой какой-нибудь портфель. У тебя найдется?

– Конечно.

– Если обнаружишь слежку, держи его в правой руке. Если считаешь, что все спокойно, – в левой. Запомнил?

– Да. Правая – опасность, левая – все в порядке.

– Точно. Как в политике.

– Иваныч, прошу, береги себя. – Игенко умоляюще коснулся руки Левицкого.

– Иван Алексеич, если ты мне поможешь, мы оба сбежим отсюда. Вместе. Удерем через пару дней. Отправимся в Америку.

– Хорошо.

– А сейчас ступай. Надо торопиться, чтоб тебя не хватились в отеле «Колумб».

Игенко поднялся, собираясь прощаться, но помедлил.

– Иваныч, я рад, что ты здесь. – Толстяк счастливо улыбался. – И хочу тебе сказать – поступай как знаешь. Делай, как велит тебе долг. Понимаешь меня?

Левицкий пристально посмотрел на него.

– Я так и поступаю, Иван Алексеич.

Игенко торопливо вышел.

Левицкий стал выпрямляться, стараясь двигаться как можно медленнее, чтобы не тревожить больные ребра.