Испанский сон

— Да, да. — Гость улыбнулся. — Вы хотите гарантий… Но чьих? Ингосстраха? Действующего правительства, за которое следующее не ответит? Я понимаю, что такое предпринимательская осторожность; но ведь существует и такое понятие, как предпринимательский риск. Когда вкладываешься в обыкновенные акции — а на другие мы не подписываем — всегда рискуешь потерять.

Виктор Петрович допил напиток из своей стопки и с неудовольствием посмотрел в нее, как бы удивляясь, почему теперь она пуста.

— Мы можем подумать? — спросил Филипп.

— Пожалуйста, — сказал Виктор Петрович.

— Сколько времени?

— Сколько угодно. Только вот…

— Обычно когда звучит такое «только вот», — заметил Вальд, — после него как раз идет самое главное. Знаешь — лейтенант Коломбо: «я совсем забыл»?

Гость опять коротко хохотнул.

— В данном случае я не Коломбо; дело в том, что вы действительно получили очень выгодное предложение. Мало таких, как вы — я уже говорил вам, Филипп Эдуардович. — Он поднял руку, как бы вежливо извиняясь за то, что воздержится называть Филиппа «Филипп». — Потому я и веду с вами этот очень терпеливый, очень бережный разговор. Как лично, так и официально я отношусь к вашей позиции с пониманием — хотя бы потому, что это слишком неожиданно в таком вот максималистском ключе… да и плохие вы были бы предприниматели, если б сразу же согласились. А добавить я хотел вот что… тольковот что, — со слабой улыбкой поправился он. — Срок подписки на акции ограничен. Поэтому, если вы будете думать слишком долго…

Он замолчал и развел руками.

— Можно получить ориентир? — спросил Филипп.

— Нет.

— Черт возьми, Виктор Петрович…

— Но я и сам не знаю, — сказал гость, как бы оправдываясь. — Слишком много факторов. Вплоть до того, что акции могут просто раскупить. — Он встал. — Когда будете думать, на вашем месте я бы не исключил такой возможности.

— Мелкий, шкурный вопрос, — сказал Вальд. — Пока мы думаем — мы можем не беспокоиться насчет пленки?

Виктор Петрович расхохотался.

— Мужики, — сказал он, закончив это дело, — с вас, ей-Богу, угоришь. Какая пленка? Мы говорили о серьезных вещах, а вы — пленка. Дай-ка, — протянул он руку в направлении дверцы ампир.

Вальд, не вполне его понимая, вынул из аппарата кассету и протянул ему. Виктор Петрович бросил ее на толстый ковер и припечатал сверху каблуком как следует.

— Вот и все.

— Жаль, — сказал Вальд. — Я бы сохранил на память.

— Не советовал бы, — покачал гость головой. — Вдруг мы все-таки станем компаньонами? Нам в нашей новой дирекции такие… э-э… кадры не нужны.

— Но это же фальшивка, — сказал Вальд.

— Да, — ухмыльнулся Виктор Петрович. — Ну и что?

Глава XLIII

Торжественное собрание. — О протоколе. — Единый порыв. — Об

итогах работы комиссии. — Разное. — В круге соратников. — Планы

на будущее. — Конспирация. — Что делать? — За границу. — Власть

и текущий момент

Круглый, очень глубоко расположенный зал, в котором некогда испытывали Марину, был подготовлен для торжественной церемонии. Не менее сотни стульев было расставлено в виде подковы, таким образом, что центр был свободен и вместе с тем с любого места открывался обзор возвышения. Над возвышением красовался имперский герб — в точности такой же, какой висел на стене в кабинете князя Георгия, а может, и вообще тот же самый.

В зале ярко пылал полный свет, отчего он совсем перестал выглядеть мрачным. Собирались верховные чины Ордена; все вокруг постепенно заполнялось голубым атласом, будто само небо — летнее, безоблачное — снизошло под землю в этот зал. Многих из присутствующих Марина видела впервые, и ее сердце, было екнувшее при входе в дверь с железным кольцом, не могло нарадоваться зримой мощи организации и предстоящему торжеству.

Офицеры собирались, обменивались рукопожатиями и мелкими новостями и, получая явное удовольствие от торжественной обстановки, рассаживались по отведенным для них местам. Наконец, прозвенел звонок, как в театре, и все стулья оказались заняты. Офицеры высшего ранга занимали внутренний, самый почетный ряд подковы. Этот ряд был значительно короче других, но не в силу естественной геометрии, а потому, что чинов высшего ранга было значительно меньше, чем любого иного. Марина, разумеется тоже в голубой мантии, гордо занимала место именно этого ряда — правда, с самого краешку, будучи последней из всех посвященных в высший ранг.

Конечно, думала она, как единственной даме из всего почтенного общества, уж могли бы в порядке исключения предложить ей местечко в середине. Небось испанцы, знающие в таких делах толк, не допустили бы столь явного промаха; но что с наших взять! Ладно, подумала она, незаметно вздохнув; покамест потерпим засилье военных; но уж как его высочество (забегая вперед, она уже в мыслях называла его так) сделается величеством, тогда и посмотрим, кто будет сидеть на краю, а кто в середине.

Меж тем прозвенел второй звонок, и сразу же — третий; однако свет не погас, а наоборот, воспылал еще ярче. На возвышение взошли люди, не имевшие рангов, во главе с князем Георгием. Все встали.

— Здравствуйте, господа, — сказал его сиятельство.

Стоящие склонили головы и вновь их подняли. Медленно, торжественно прозвучало «Боже, царя храни».

— Прошу сесть, — сказал его сиятельство по завершении гимна. Офицеры опустились с негромкими звуками. По залу пробежал и исчез последний шорох; наступила звенящая тишина.

— Сегодня, господа, мы собрались по важнейшему случаю, — сказал князь; — разумеется, все вы уже знаете, по какому, отчего я обойдусь без длинных речей. Как вам известно, собранию предшествовал весьма оживленный диспут по поводу церемониала. Голос был дан всем, кто по своему рангу и характеру деятельности мог иметь к этому отношение, после чего оказалось, что две основные позиции преобладают. Одни из вас полагали, что, поскольку именно этот момент знаменует начало новой династии, ритуал должен быть тем или иным способом разработан в мельчайших деталях и столь же тщательно соблюден. Другие, веря в неповторимость момента и отталкиваясь от практических соображений (например, о сегодняшней невозможности привлекать к делу церковных чинов), предлагали провести действо обычным светским порядком. Совет оказался в некотором затруднении.

Князь помолчал.

— Обе позиции уважаемы; обе позиции одновременно и обоснованны и ущербны… иначе, как вы понимаете, и быть не могло. Я говорю эти известные вещи затем, чтобы сторона, высказавшая первое из упомянутых мнений, ни в коей мере не чувствовала себя ущемленной — ведь, как вы знаете, в проведенном нами тайном голосовании перевес был всего в несколько голосов. В комиссии прозвучала мысль каким-либо образом найти середину; после особой дискуссии мы с сожалением отказались от нее, поскольку то, что родилось бы в результате такой попытки, одним показалось бы профанацией, а другим — излишеством; бесспорно, это был бы наихудший вариант. Наконец, я хотел бы привлечь внимание всех присутствующих, независимо от их предпочтений, к той идее, столь важной, сколь и простой, что содержание сегодняшнего мероприятия, его великий смысл — в сотни, в тысячи раз важнее его формы, какой бы простой или сложной она ни была.

Дружные аплодисменты прервали речь князя.

— Спасибо, — сказал он растроганно, — в этих аплодисментах я вижу единство Ордена — залог успеха нашего предприятия. Однако — к делу, господа! Пригласите его.

Свет чуть пригас, и в зал вошел мальчик. Он прошел через ту же дверь, что и все, и был облачен в такую же, как у всех, голубую мантию — разумеется, соответствующего размера. Он был один. Он прошел за внешним рядом подковы, ни проявляя ни малейшего смущения, словно всегда только этим и занимался; он обогнул ряды, воздушно коснувшись Марины краем своей мантии, прошел к центру зала, встал в круг, сделал медленный оборот направо, показывая себя всем присутствующим и сам глядя на них, и наконец, неподвижно застыл лицом к возвышению.