Исповедь гейши

Но где же здесь сама Томоко? Я представила, как она ходит по Аояма, выбирая мебель. Да нет, здесь наверняка поработал профессиональный дизайнер. Меня вдруг охватило разочарование. Я так радовалась, что проникла в ее квартиру, а здесь вдруг почувствовала себя обманутой. Даже после смерти Томоко ее жизнь осталась тайной для меня.

Я осмотрелась. Из гостиной вели три двери. Две справа были закрыты, а за полуоткрытой третьей я увидела сверкающие белые шкафы со встроенной плитой из нержавеющей стали. Кухня. Люди обычно не слишком пекутся о своей кухне. Возможно, я найду что-нибудь там?

Поначалу я была разочарована. Все было новеньким и ничем не выдавало хозяйку. Немецкая плита «Браун». Раковина и кухонный стол без единого пятнышка. Открыв шкаф, я увидела целую коллекцию кухонных ножей. Что же будет со всем этим добром? Или Ямада-сан передарит его следующей любовнице? Я едва не рассмеялась.

Хромированный блестящий холодильник тоже казался совершенно новым. На его дверце висели листочки с расписанием занятий по плаванию и временем посещения фитнес-клуба. Еще там было несколько открыток из Европы. Открыв холодильник, я увидела, что на полках ничего нет. В морозилке я обнаружила лишь лед и водку. Пройдясь по отделениям на дверце, выудила коробочку с ампулами инсулина. Так, значит, господин Ямада страдает диабетом. Я чуть не захохотала, когда представила Томоко в роли медсестры, вкалывающей инсулин в дряблую руку своего престарелого любовника.

У окна стоял небольшой столик, и я, обойдя кухню, опустилась рядом с ним на стул и тут заметила, что столешница вся усыпана рыжими пятнами от погашенных об нее сигарет. Ага! Наконец-то! Я провела рукой по шрамам на столе, словно это было некое послание. Передо мной возник совершенно иной образ — я живо представила, как Томоко сидит вечерами в одиночестве, слушает радио, листает журналы и курит одну сигарету за другой. Теперь я знала, какой была ее истинная жизнь.

Но меня по-прежнему снедало любопытство. Как выглядел этот Ямада-сан? Толстый, лысый с темными стариковскими пятнами на лице? Я решительно двинулась в спальню. Возможно, там есть их общая фотография.

Но и здесь меня ждало разочарование. Спальня выглядела, как гостиничный номер, убранный в ожидании следующего постояльца. Похоже, все личные фотографии унесли, а может, их там и не было. Я внимательно осмотрела комнату. То же сочетание черного и белого, что и в гостиной: просторная двуспальная кровать под черным атласным покрывалом, расшитым белыми розами, и черно-белый крапчатый ковер. На стене напротив кровати висела черно-белая фотография обнаженной женщины в объятиях змея-искусителя. Другую стену занимали шкафы. Я выключила свет и раздвинула шторы. Потом легла на кровать и, зажмурив глаза, стала представлять их вдвоем в постели. Интересно, как Томоко ублажала своего партнера? Неужели она его любила?

Отсюда открывалась восхитительная панорама Токио со стороны Синдзюку. Город лежал как на ладони — казалось, он принадлежит мне. Как можно помышлять о самоубийстве, имея такой чудный вид из окна? Меня снова охватила злость на Томоко. Мне хотелось ударить ее, выцарапать глаза, сжечь дотла ее квартиру. Но Томоко уже далеко. И больше никогда не позвонит и не взмахнет волшебной палочкой, поднимая меня над обыденностью. Я заплакала, на этот раз совершенно искренне. Мне было горько, оттого что та, которой мне хотелось причинить боль, уже никогда ее не почувствует. Отвернувшись от окна, я сжалась в комок, сотрясаясь от рыданий.

Когда я наконец успокоилась, глаза мои скользнули по шкафам. Встав с кровати, я распахнула дверцы одного из них и невольно отпрянула под натиском рвущейся на волю одежды. Казалось, вещи, словно домашние питомцы, просились на прогулку. С минуту я молча изучала их — белье «Ла Перла», юбки «Прада», блузки от Диора, некоторые еще с ценниками — и постепенно тяжесть на душе стала проходить. Я все-таки ее нашла. Здесь чувствовалось ее незримое присутствие. Казалось, Томоко просто оделась и ушла, а вернувшись, небрежно запихнет свои вещи в шкаф. Все полки были забиты скомканной одеждой — дорогой и дешевой, чистой и ношеной. Вынув из этой кучи блузку, я стала аккуратно складывать ее — сначала пополам, как нас учили в школе, потом рукава, дальше все остальное. Сложенную блузку я вернула на полку и неожиданно для себя стала наводить в шкафу порядок, как бы помогая Томоко. Каждую вещь я комментировала, словно подруга сидела в соседней комнате и могла меня слышать.

Не знаю, сколько времени я провозилась с этими шкафами — к действительности меня вернул настойчивый телефонный звонок. Я машинально подняла трубку. Это был консьерж.

— Вы все еще там? — возмущенно спросил он. — Немедленно уходите. И не забудьте вернуть ключи.

— Я как раз собиралась идти, — соврала я.

Торопливо рассовав оставшиеся вещи по полкам, я захлопнула шкаф. Уже подойдя к двери, вдруг вспомнила сочиненную историю про жакет. Чтобы не возбуждать подозрения консьержа, схватила первое попавшееся черное пальто. И только позже рассмотрела ярлычок. Это было дорогое кашемировое пальто от Барбары Буи.

В коридоре мое внимание привлекла небольшая стопка почты. Я наклонилась, чтобы посмотреть, нет ли там купонов или модных журналов. В глаза мне бросилась черная карточка с большими золотыми буквами: «Распродажа». На обратной стороне я прочитала: «Закрытая распродажа элитных европейских брендов, скидки до 70 процентов». Я чуть не вскрикнула от радости. Посмотрев на дату, увидела, что распродажа назначена на сегодня и началась три часа назад. Быстро просмотрев остальную почту, я выудила еще две такие карточки — распродажи вещей «Дольче & Габбана» и «Иссея Миякэ», — и моментально спрятала их в сумочку.

— Спасибо тебе, Томо-сан, — прошептала я, осторожно закрывая дверь.

Казалось, квартира с облегчением вздохнула — больше никто не потревожит ее умершую хозяйку.

Считается, что жизнь от смерти отделяет непреодолимая пропасть — жизнь есть жизнь, смерть есть смерть, и с мест они не сойдут. Но на самом деле они могут благополучно существовать рядом. Человек ест, пьет, ходит на работу — а внутри он уже покойник. Когда муж отвез меня к священнику, чтобы излечить от порочных желаний, я спросила святого отца, возможно ли быть живым снаружи и мертвым внутри. И он ответил, что такое вполне может быть, когда душа умирает, а мозг этого не сознает и продолжает управлять телом. Когда консьерж сказал мне, что Томоко умерла, мне показалось, что и моей жизни настал конец. Формально я была жива, но душа уже умерла.

Даже после смерти Томоко оставалась моей верной подругой. Эти карточки были ее последним даром, приглашением к новой счастливой жизни. Я сразу догадалась, что они предназначены мне.

Спустившись вниз, я отдала консьержу ключи. Он мрачно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Вероятно, бедняга уже сожалел, что пустил меня в квартиру. Через минуту я была на улице и на меня обрушились ее звуки — шум колес, гудение кондиционеров, поп-музыка. Я больше не чувствовала веяния смерти, ко мне вернулась былая энергия. Вынув карточку, я еще раз прочитала магические слова: «Семейная распродажа». От них так и веяло теплом. Возникло предчувствие, что скоро я обрету настоящую семью.

Сойдя с поезда на станции «Готанда», я увидела группу женщин не первой молодости с большими сумками «Гуччи» и «Луи Виттон». Они читали указатели, и глаза их лучились счастьем и беззаботностью, как у школьниц на каникулах. Красавиц вроде Томоко среди них не наблюдалось. Скорее они были похожи на меня, но лет на десять старше. Я сразу же поняла, что нам по пути и, не взглянув на указатели, последовала за ними. Перейдя большую шумную улицу, мы свернули в переулок, в конце которого возвышалось серое офисное здание. Увидев, что женщины вошли, я вытащила свою карточку, чтобы уточнить адрес. Готанда, 10-2-34. Всемирный торговый центр. Взглянув на вывеску, поняла, что это здесь.