Исповедь гейши

Когда я вернулась в храм, меня уже ждал сытный обед. Утолив голод, я не могла удержаться от вопросов. Кто живет в этой деревне? Куда делась вся молодежь и как выживают старики? Матушка слегка оживилась, но быстро погрустнела, рассказывая, как вся молодежь уехала в город лет пятнадцать назад и теперь дети приезжают только на обон, праздник почитания предков, и еще во время сбора урожая, чтобы помочь старикам родителям.

— Вам, должно быть, трудно жить здесь одним?

Матушка пожала плечами.

— Дети, как птенцы. Вырастут и улетят. Но потом обязательно вернутся. Я только боюсь, что возвращаться будет уже некуда.

Слова матушки не выходили у меня из головы, когда после обеда я дремала на террасе, делая вид, что читаю журнал. Представить полное исчезновение деревни было довольно трудно, но, вспомнив невозделанные поля и дома с провалившимися крышами, видневшиеся в округе, я все же согласилась с матушкой. А если старики перемрут, не дождавшись возвращения молодежи? Что тогда будет с Японией? Но вскоре глаза мои начали слипаться, и я проспала до захода солнца, когда холод вернул меня к действительности. Тут снова появилась матушка с горячим чаем и варабимоти [15] в сахарном сиропе. Меня в жизни так не баловали. Потом она заторопилась на кухню, чтобы зажечь очаг и приготовить нам ужин. Я ушла в комнату, но там было так холодно, что пришлось ретироваться на кухню к матушке. Увидев меня, она улыбнулась и указала на небольшую занавешенную нишу. Там меня ждала горячая ванна.

15

Варабимоти — студенистая сладость, изготавливается из муки папоротника вараби и покрыта поджаренной сладкой бобовой мукой.

А потом дни потекли незаметно.

Проснувшись, я помогала матушке убираться в храме. Потом ела свой завтрак (обычно одна, поскольку старушка завтракала гораздо раньше) и работала в саду или помогала чистить двор. В середине дня я шла на кухню и помогала готовить обед.

Она готовила только содзин рёри [16] , вегетарианские блюда, которые едят священники. Но делать их совсем не просто, это довольно замысловатая еда. Кухонная утварь тоже была необычной, и казалось, что это добрая фея творит волшебное зелье, чтобы исцелить людей. Иногда матушка готовила знакомые мне блюда, но делала это с такой любовью и мастерством, что вкус их становился совсем другим. Встречались и совершенно неизвестные мне злаки и овощи. Немного разобравшись с кухонной утварью, я стала помогать старушке везде, где требовались физические усилия — размалывала рис, терла дайкон, чистила каштаны, растирала в порошок кунжут. Вид ее скрюченных распухших пальцев, с трудом месивших тесто, вызывал у меня жалость. Пока мы трудились, матушка рассказывала мне о жителях деревни и о семье Рю. Бабушка Рю прекрасно пела, и они с отцом Рю соревновались в пении так громко, что их слышала вся деревня. Еще помню историю о местном скупердяе, который сгорел при пожаре, потому что никак не мог расстаться со своими деньгами, зашитыми в матрас. Матушка была прекрасной рассказчицей и умела делать занимательными даже самые мрачные истории. Порой меня так и подмывало выложить ей все, что камнем лежало у меня на душе. Но она вряд ли поняла бы меня, а я не хотела, чтобы между нами пробежал холодок отчуждения. Поэтому я только слушала, постепенно приходя к выводу, что даже в моей истории можно найти забавные моменты. После обеда я читала или просто сидела и смотрела на сад, наслаждаясь игрой света в ветвях, пока не наступало время идти на кухню, чтобы помочь с ужином.

16

Содзин рёри — направление в монастырской кухне; в переводе означает «приготовление к молитве».

В отличие от своей жены священник был немногословен. Он говорил только самое необходимое. Но человек может понравиться женщине и без болтовни. Сначала мы друг друга избегали. Но в один прекрасный день все же встретились в саду. Мы посмотрели друг другу в глаза, и мне показалось, что он заглянул мне в душу. Потом он повернулся и ушел. Я почувствовала себя неуютно, словно меня осмотрели и признали неполноценной. На следующий день он подошел ко мне с секатором и сказал: «Пойдем». Взяв секатор, я поплелась за ним. Подведя меня к японскому клену, священник сказал:

— Это старое дерево. Обрежь все лишнее и оставь только то, что ему необходимо для жизни.

Но откуда мне знать, что ему необходимо? Я же не садовник. Однако спросить не успела — священник уже повернулся ко мне спиной. Пришлось самой решать, что нужно дереву, чтобы пережить зиму. Очень скоро я нашла ответ — очень немногое.

Защелкав секатором, я начала обрезать длинные ветки, те, которые наверняка сломаются под тяжестью снега. Срезала и все неопавшие листья, ведь они не дадут дереву уснуть зимой. Я так увлеклась жизнью дерева, что не заметила, как ко мне подошел священник.

— Умница, — сказал он, подарив мне одну из своих редких улыбок.

Говорят, от любой зависимости трудно избавиться. Но пока я жила у матушки, в магазины меня не тянуло. Поначалу одержимость покупками еще давала о себе знать, особенно по ночам, и тогда я проклинала Рю и ругала его самыми последними словами. Но со временем это прошло. Порой я скучала по мужу и детям, но Рю звонил каждый выходной, и я за них не беспокоилась. После Рю к телефону подходили дети, они были еще немногословнее, чем их отец. Однако я все равно радовалась их родным голосочкам и с нетерпением ожидала возвращения. Мать Рю предпочитала со мной не говорить, но я знала, что она там — до меня доносились ее смешки и звон перемываемой посуды. Поначалу я каждый раз спрашивала Рю, когда он заберет меня отсюда. Он неизменно обещал, что скоро, но не говорил ничего определенного. А когда наступил январь, я бросила задавать этот вопрос.

Надеюсь, я не слишком наскучила вам своим рассказом. Мне просто хочется, чтобы вы поняли: я не такая уж плохая. Попав в ту Японию, о которой не подозревала, я стала совсем другим человеком. Даже тело мое изменилось — оно раздалось и стало подвижнее, словно мне смазали все суставы. Пустота внутри заполнилась — не знаю, чем именно, может быть, хорошей едой, свежим воздухом или новыми мыслями, — но мне стало хорошо и спокойно. Я вновь обрела плоть и кровь, перестав быть черной тенью. И еще я пустила корни в саду.

Жаль, что я не могу вам его показать. После смерти хотелось бы упокоиться там, чтобы мои бренные останки могли наслаждаться его дивной красотой. Со временем сквозь меня проросли бы корни деревьев, заменив мне руки, благодатная весна вернула бы мне чистоту, а мягкий изумрудный мох стал бы моей кожей и волосами.

Но в конце февраля, когда стал таять снег, вернулся Рю.

Мне никогда не забыть этого дня. Я сидела на солнышке, любуясь заснеженным садом. Незамерзшим остался только ручеек, но и он, казалось, замедлил свой бег, лениво змеясь по белой земле. Тело мое застыло в истоме, мысли путались и куда-то исчезали, и в этот момент я почувствовала, как мне на плечо легла тяжелая рука Рю. От неожиданности я чуть не упала с террасы. Никто не прикасался ко мне уже несколько месяцев — и вдруг эта рука, такая живая и теплая. Рю сел рядом, от него все еще пахло самолетом.

— Ты поправилась, — сказал он вместо приветствия. — Тебе идет.

Эти слова повергли меня в панику. Целых два месяца меня совершенно не интересовало, как я выгляжу. Зеркало висело только в ванной. Вскочив, я попыталась закрыть свое ненакрашенное лицо.

— Почему ты не сказал, что приедешь? — недовольно буркнула я. — Я бы хоть подготовилась.

Рю тоже поднялся. Вид у него был огорченный.

— Ты что, мне не рада?

Он опять застал меня врасплох.

— Рада, конечно, но… если бы ты предупредил, я бы привела себя в порядок.

Я умоляюще посмотрела на него, надеясь, что он меня поймет. Но он, как всегда, не понял.

— Тебя по-прежнему волнует, как ты выглядишь, — усмехнулся он, переводя взгляд на сад.

Но тут появилась матушка с горячим чаем и тарелкой свежеиспеченных варабимоти, политых сахарным сиропом.

— Кушайте, мои дорогие, — сказала она, ставя поднос на стол. — А я пойду займусь ужином.

Мы стали есть варабимоти, молча глядя на притихший сад. Потом я хотела сбежать, но тут Рю заговорил:

— Когда я был мальчишкой, мать привезла меня сюда на каникулы. Сама она никогда не отдыхала, все время работала. — Его тонкие губы тронула грустная улыбка. — Когда я шалил, старый священник ругал и наказывал меня. Иногда я даже получал от него тумаки. В утешение матушка пекла для меня варабимоти, и все сразу проходило. Это было самое счастливое время в моей жизни.

Я понимала, что он пытается оправдаться, но внутри у меня все оборвалось. А как же я? Разве ты не был счастлив, когда целовал мою грудь?