Исповедь Лешего

– Маргоша, – вздохнула я, – давай обед приготовим экстренным методом. Пока папа гуляет с кобельками. Я надеюсь, ты не расстроилась и не будешь обращать внимания на стариковское ворчание?

Маргоша улыбнулась и вздохнула:

– Давай сначала доживем до их возраста, а потом начнем обижаться.

– Вот и молодец, – одобрила я ее мысль, – тем более, что родители уже все забыли и успокоились. Просто они соскучились по мне, вот и высказали все, что скопили за неделю. – Так что мы будем готовить на обед?

– Слушай, – крикнула Маргоша, – мы ведь привезли квас, давай-ка закинем его в холодильник, чтобы он остыл и не был похож на вскипевшую бражку. А сами пока приготовим «крошево».

Решив разделиться на команды, мы приступили к работе. Маргоше было поручено сварить картошку и яйца, а я помыла и нарезала зелень и овощи.

Окрошка в такую жару – первое дело. Мы рьяно взялись за него, и уже через полчаса, когда мама накрыла газеткой от солнца какой-то очередной «цветик-семицветик» с практически непроизносимым названием, а папа, вернувшийся с прогулки, принялся грызть недозрелое яблоко, случайно упавшее с одной из яблонь, мы позвали родителей к столу.

За обедом мы расслабились и, перебивая друг друга, начали делиться новостями. Мама сообщила нам, кто с кем поссорился в деревне, кто отдал богу душу, а кто купил новую машину. Папа делал попытки перевести разговор на политические темы. При этом голос его принимал металлический оттенок, а глаза пронзали кого-то невидимого (наверное, депутатов), словно острое копье с отравленным наконечником.

Когда мы уплетали уже по второй тарелке, из моей сумки раздался вальс Штрауса. Вспомнив, что я так и не позвонила Димке, я выскочила из-за стола, и, испуганно схватив трубку, робко пропищала:

– Але! Димуля, не волнуйся, мы уже на месте.

В ответ раздался напряженный баритон мужа:

– Почему так долго не звонила?! Почему заставляешь волноваться?!!

– Да я пыталась…

– Знаю я, как ты «пыталась»… Во сколько вы выехали?

И рассерженный супруг продолжал:

– Сама с ума сошла и меня скоро сведешь со своими расследованиями. Во что вы там в очередной раз вляпаться успели?

– Да пока ни во что…С чего ты взял?

– Знаю я тебя, – не поверил муж. – Если бы не вляпались, то ты уже давно бы позвонила, что доехала до дачи. Я, между прочим, с утра жду от тебя вестей, а их все нет и нет… А звонить сам тебе тоже не стал – вдруг ты за рулем? В общем, если бы Олег мне не позвонил, я и не знал бы, что и думать.

– Ой, Димуль, прости, столько событий… Мы до сих пор в шоке.

– Ну вот, а говоришь, что не вляпались! Знаю, знаю, мне Соловьев уже все рассказал. Ждите нас вечером в гости.

– С Олегом? – обрадовалась я.

– Да, приедем, поговорим. Думаю, что и папа твой будет рад тому, что мы разбавим ваш женский коллектив.

После обеда, мы, умиротворенные и уставшие, включая псов-рыцарей, предались сладостной дреме в деревянной избе, все еще сохранявшей ночную прохладу.

Маргоша, перенервничав в дороге из-за жары и теракта, сладко посапывала на диванчике, прикрывшись тонким клетчатым пледом. В соседней комнате отдыхали уставшие за первую половину душного и знойного дня родители, со своих кресел на террасе выводили рулады собаки.

Мне же со сном в этот день определенно не везло: хотя на даче в любую погоду невероятно здорово спится, в голову постоянно лезли тревожные мысли. Я строила предположения о том, что за загадочная личность этот «черный мотоциклист», и за что он взорвал две депутатские машины.

Особенно меня удивляло невероятное мастерство террориста: «точечным ударам» по депутатам мог бы позавидовать любой «аль-каидовец». Ведь ни один охранник при взрывах не был убит, лишь несколько человек оказались ранены. Сегодня на шоссе погибли только два человека – и оба депутаты. Такое никак не хотело укладываться в моей голове.

Дом уже весь погрузился в сон. Собаки откровенно храпели, им вторила Маргоша. Слушая беспрестанное тиканье сразу нескольких «ходиков» и будильников, которыми был заставлен весь дом, я постепенно тоже начала задремывать. Временами мне даже казалось, что я нахожусь в поезде: «тик-так», «тик-«так», «тик-тик», «тук-тук», «тики-тики», «таки-таки», «ть-ть-ть»…

Но, как только сон стал наконец-то одолевать меня, глаза закрылись сами собой, а по коже прокатились приятные мурашки – предвестники крепкого сна, как я услышала совсем рядом возню и недовольное порыкивание: стервозный эрдельтерьер по кличке Граф (он же Графула, Модест и Гранфло) решил, что уже выспался и ему пора немного размяться на лужайке перед домом. Поэтому он сильно начал трясти ушами, а когда понял, что его метод побудки не срабатывает, то несколько раз нервно и довольно звонко пролаял, не слезая при этом с кресла.

Я спешно соскочила с кровати и, чтобы «стервоточец» (как его зовет папа) не успел перебудить весь дом, показала Графуле кулак, нацепила на него ошейник и вновь вышла с ним на улицу. Когда же Графула (он же Гыня, он же Гуго Обернштейн, он же Гога, он же Бонфинь), стремительно и филигранно оросив любимую мамину экзотическую пятнистую тигридию, понял, что я собираюсь вернуться домой, он встал у крыльца, словно бычок-трехлеток, низко опустив голову и широко расставив передние лапы. Всем своим видом Графин показывал мне, что лично он домой идти не собирается, несмотря на палящий зной.

Поняв, что придется принимать контрмеры, я взяла ножницы, которыми крестьяне стригут овец, и стала подстригать густую шерсть эрделя. Гыня, поняв, что «доигрался», заметно приуныл и уже минут через пятнадцать стал тяжело дышать и тянуть меня в дом. Решив, что достригу его вечером, я смилостивилась, и мы вернулись в прохладную деревянную избу, еще не успевшую забрать все тепло из жаркого воздуха.

На всякий случай показав еще раз кулак Гыне, я снова возлегла на кровать, но сон окончательно покинул меня. Между тем в голове опять стали крутиться мысли, как в передаче «Что? Где? Когда». А перед глазами вновь и вновь представало Минское шоссе и страшные взрывы на нем…

Вечером, когда я, перевыполнив норму всех хозяйственных дел за день, сидела на крылечке и любовалась вечерним солнцем, ко мне присоединились Маргоша и Граф.

В Коршуново закат особенный – в Москве такого никогда не увидишь – то ли смог, то ли местность другая… Пестрота и затейливость солнечной палитры вызвала бы зависть у любого художника.

Словно волшебный персидский ковер, величественное небо каждый вечер постоянно меняет свои краски и оживает: по нему в торжественном параде проплывают замысловатые сказочные фигуры – крокодилы, рыбы, птицы, драконы, собаки, люди…

Словами невозможно передать тот необъяснимый восторг, каждый раз охватывающий меня в последние минуты заката светила. Мне хочется кричать, чтобы все люди Земли в эти часы услышали бы меня и прибыли бы в Коршуново на спектакль-шоу "Заход солнца». Тогда они, возможно, стали бы хоть немного добрее, чище помыслами, а некоторые, может быть, даже задумались бы над некоторыми своими неблаговидными поступками…

Когда небо около одиннадцати вечера сменило оранжево-розовато-сиреневый плащ на синевато-фиолетовый с серой подбивкой, в деревню приехали уставшие Димка и Олег. Мы прогуливали в очередной раз собак, и Маргоша, увидев знакомую машину, закричала: