Исповедь мачехи

…В конце мая было решено отметить завершение учебного года Машей и Егором поездкой в аквапарк. Я согласовала планы нашей всегда занятой и активной семьи, и мы назначили дату маленького семейного торжества.

В намеченный день с утра мы собирались встретить родственников Андрея, которые были проездом в Москве, а потом ехать развлекаться. С Алей договорились встретиться в центре города. Я думала: «Чем девчонке вставать ни свет ни заря в выходной день, чтобы доехать с нами в машине до вокзала, пусть она лучше поспит подольше в выходной и приедет к месту встречи на метро».

Мы как-то долго ехали в тот раз: то ли пробки, то ли выехали позже положенного.

Дни тогда были у меня непростые. Мы совсем недавно узнали, что ждем Ивана, и я боялась всего и вся: в памяти еще жили воспоминания о совсем недавней утрате – потере беременности, и я боялась даже дышать. Мы уже сообщили чудесную новость о скором прибавлении в нашей семье Егору и Маше, и я ждала подходящего случая, чтобы поговорить об этом с Алей.

Тогда же тяжело заболела моя бабушка. Речь шла об очень серьезной ситуации, и я потратила много душевных сил на то, чтобы поддержать моего папу и его сестру – пусть совсем взрослых, но детей, у которых умирала мама.

Одним словом, я была не в своем обычном боевом и жизнерадостном расположении духа.

Аля звонила отцу несколько раз. Сначала по поводу того, где и во сколько, потом «я на месте», потом «ну где вы?», а потом «зачем надо было говорить, что я должна быть во столько-то, если сами опаздываете?!».

Отец спокойно отвечал на все ее звонки и вопросы, но в конце концов отрезал: «Я тебе сказал, где ты должна быть и во сколько? Стой и жди, пока мы не приедем. И не дергай меня: я за рулем».

Я даже не стала пенять мужу на его тон. У меня не было сил. Да и потом, сколько можно стоять между ними? Она не понимает элементарных вещей, что ли? Попробовала бы я своему папе так названивать…

То, что происходило дальше, я помню как вчера. Когда мы пришли к назначенному месту, Алевтина рыдала. Рыдала в буквальном смысле этого слова. Стояла посреди улицы и навзрыд плакала, не обращая внимания ни на прохожих, которые оглядывались на нее, ни на нас, подошедших. Маша и Егор сразу схватили Алю за руки, начали гладить по плечам, как-то пытаться обнимать ее. Старшая сестра отталкивала их и огрызалась.

Я подошла к Алевтине:

– Что случилось? Кто тебя обидел?

– Ты слышала, как папа со мной разговаривал? Я что ему – рабыня?! – вдруг на всю улицу закричала она в ответ.

Я даже отшатнулась. Набрала воздуха, помолчала и, взяв себя в руки, как можно спокойнее ответила:

– Аль, папа все правильно тебе сказал: пришла – стой и жди. Чего названивать, тем более он за рулем?..

От этих моих слов рыдания усилились. Я к Андрею:

– Иди к ней, объяснись, сейчас родня соберется. Стыд-то какой…

– Кать, я не пойду, это бесполезно.

– ?!

– Это истерика. Обычная истерика ее мамы… Успокаивать бесполезно. Смотри, что будет дальше.

– Неудобно же, на нас все смотрят!

– А ей этого и надо…

Я ничего не понимала.

Подошли родственники. Конечно, все сразу – к Але. А Алевтина содрогается от рыданий, объяснить ничего не может и в руки себя взять – тоже. Идем в кафе, чтобы пообщаться. Аля трясется. Сидим в кафе. Продолжает плакать. Провожаем родственников. Дрожит и всхлипывает. Проводили. Сели в машину.

Совершенно непонятно, куда ехать: веселиться в аквапарке нам расхотелось.

Маша и Егор, которые видели все, что происходило с самого начала, слышали ответы папы на звонки старшей сестры, сидели тихо, как воробушки. Они смотрели то на старшую сестру, то на папу, то на меня, и я видела, что они не знают, как себя вести.

Егор пытался взять Алю за руку – сестра выдергивала свою руку и шипела: «Не трогай меня…»

А Маша теребила меня и просила дать Але «какую-то таблетку для настроения».

Я уже поняла, что происходит, хотя подобную женскую истерику видела впервые в своей жизни.

Мне было нестерпимо стыдно перед Машей, которой уже исполнилось шесть лет, и перед маленьким мужчиной Егором, которому через месяц должно было исполниться девять. Они уже все запоминали…

Аля уселась на переднее сиденье рядом с отцом, продолжая всхлипывать.

А я боялась даже взглянуть на мужа. За все годы нашей жизни с ним я плакала в лучшем случае два-три раза…

Андрей медленно, делая паузы между словами, обратился к старшей дочери:

– Даже если предположить, что я был не прав в форме подачи материала, ты не можешь себе позволять подобные истерики. Ты понимаешь, что таким своим поведением унижаешь не только нас, но прежде всего себя?..

– Ну пап… – тут же ответила Алевтина. Было такое ощущение, что она ждала, когда отец начнет с ней объясняться.

– Ты о детях подумала? Они же испугались! Ты рыдала так, как будто кто-то умер…

– А что ты…

– Аля! Если ты немедленно не возьмешь себя в руки и не успокоишься, я высажу тебя из машины. Я не намерен любоваться твоей истерикой. Ты на пустом месте устроила сцену…

– Я?! Это ты наорал на меня при всех, выставил идиоткой…

– Аль… Это сейчас плохо закончится. Я не орал «при всех», а отвечал лично тебе на звонки по телефону. Ты хоть бы младших брата и сестру постеснялась… Они ведь все видели и слышали… И потом, Аль, нам всем надо поберечь Катю. Ей сейчас совсем нельзя нервничать. Мы ждем ребенка…

И вдруг – никаких слез, абсолютно ясные глаза, улыбка и:

– Ой, а почему вы мне раньше не сказали?..

Я обалдела: мгновение – и все… Человек вменяем, и ничто не напоминает о рыданиях. Ну, только если красные глаза и распухший нос.

Какое-то время мы ехали в тишине. Потом Андрей включил радио.

Воздуха внутри меня стало как-то побольше. Мне было так стыдно… Во мне все горело. Перед глазами еще стояли встревоженные лица наших родственников, которые застали эту сцену со слезами Али. Я сомневалась, правильно ли сделала, никому не объяснив, что происходит, ведь очевидно, что все, кто не был внутри нашей ситуации, сочувствовали Але, жалели Андрея, который «разрывается между детьми от второго брака и дочерью», и корили меня… Разве допустила бы родная мать публичную истерику дочери?!.