Исповедь медпреда

С последним трудно было поспорить – у Дениса была трехлетняя десятка и он последние полгода присматривался к красавице – двенадцатой. Родной АвтоВАЗ вот уже несколько лет выдавал большую часть зарплаты своим сотрудникам своими же автомобилями, но со скидкой. Скидка честно делилась пополам – и продавец был доволен, и покупатель в накладе не оставался. Друг Дениса работал на АвтоВАЗе, по этой же схеме Денис купил и свою десятку, но теперь Денису даже с учетом ее продажи не хватало 20 тысяч. Поэтому серебристая двенадцатая – а серебристый стал самым модным цветом этого сезона – продолжала оставаться недостижимой мечтой.

Бабулька прибавила громкость и вернула мысли Дениса к проблеме. Он вздохнул и было сдался – «Ладно, что Вам выписать? Давайте хоть карту заполним правильно… Что болит? Какие жалобы?», – но в этот момент не выдержала медсестра и подала голос из смотровой: «Ничего ей не выписывайте, Денис Александрович, она же потом не отвяжется, так и будет постоянно ходить!». Зинаида Ивановна, пожилая медсестра с высокой прической из седых с голубоватым отливом волос, работала в поликлинике уже двадцать лет и не боялась в поликлинике ничего и никого. Говорили, что ее солидного вида вкупе с хрустящим накрахмаленным белоснежным халатом, а еще королевской осанки побаивался сам Главный врач. Медсестра вышла из смотровой, вытирая полотенцем обработанные по всем правилам руки, осуждающе посмотрела на Анонимку и покачала головой.

«Это как это «не выписывайте»? Мои же копейки мне же и жалеете?», – тут же перешла на устойчивый крик Анонимка. Ее лицо побагровело, подбородок напрягся, но глазки продолжали хитро блестеть. Похоже, что она решила получить удовольствие от все-таки возникшего мини-скандала.

«Да, день определенно не задался, – с этой мыслью Денис бросил взгляд на недорогие наручные часы, – уже пять! » . «Я в регистратуру», – пояснил он Зинаиде Ивановне и выскочил в коридор мимо, на мгновение отвлекшейся на собственный крик, Анонимки.

«Леночка, не записывай ко мне сегодня никого больше», – попросил он у регистраторши, с переменным успехом пытающейся запихнуть толстую карточку, разбухшую от анализов и кардиограмм назад в картотеку. Леночка развернулась к нему, уронила карту, и, поднимая, указала ей на черноволосую девушку, с пристально изучающим его взглядом: «Вас тут какая-то девушка спрашивает». При этих словах указанная незнакомка приветливо улыбнулась, и, не дожидаясь вопроса, представилась: «Здравствуйте, Денис Александрович! Я – МП компании Яманучи. Где мы можем поговорить?», – на незнакомке был серый приталенный костюм, блузка со скромным вырезом, дорогой шелковый платочек на шее, и те самые сапоги, которые его жена недавно купила ровно за три зарплаты Дениса. «Однако», – подумалось ему. «Давайте завтра, – предложил он, но от незнакомки не так-то легко было отделаться. «Разрешите взять Ваш телефон, чтобы предварительно позвонить и договориться о встрече?» – «Домашний? – не понял он, – В кабинете рабочего нет, звоните лучше в регистратуру». Она вскинула брови, и тут он заметил, что на ее груди в модном полупрозрачном чехольчике висит новинка, о которой месяц назад он только услышал – мобильный телефон… «Однако», – опять подумалось ему… «До завтра», -тем не менее решительно закончил он разговор, развернулся и покинул регистратуру.

Эпизод 3. Марина.

2003 март. Марина аккуратно закрыла тяжелую дверь поликлиники. В сумке лежали карты пациентов, к которым надо было сегодня зайти на «вызыва», в пакете – карточки, на которые надо составить статталоны. Постоянные бюрократические нововведения обескураживали и раздражали ее. В поликлинике оказалось удивительно мало лечебной работы. Одни и те же пациенты, одни и те же жалобы, одни и те же консультации длительно температурящих. В интернатуре было намного интересней… Но надо было торопиться. Через два часа Марина забирала дочку из садика. Она и так бралась из садика последней, и ребенок радовался, если после того, как они уходили, в садике оставался хотя бы еще кто-то кроме нее один «не забранный». Однажды Марина спросила – «Что ты хочешь на день рождения в этом году? И трехлетняя Дашка тут же ответила: «Забери меня из садика первой, мамочка!»

Так. Еще два вызова, в магазин за продуктами, приготовить ужин. Забрать дочку, погулять-поиграть с ней хотя бы часок, накормить семью, заполнить статистические талоны, уложить Дашку спать и до одиннадцати ночи успеть рассчитать изменения в платежах по свету, чтобы затем до полуночи написать новые жировки и разнести по почтовым ящикам соседей. Бухгалтером за дополнительную к семейному бюджету плату в 900 рублей Марина подрабатывала уже год. В их кооперативном доме не нашлось больше никого, кто бы был таким ответственным за такую мизерную зарплату. Но выбирать не приходилось. Пока Марина училась в институте, она подрабатывала в городской дезинфекционной станции ночами, помощником эпидемиолога – с 18.30 до 8.00, два-три раза в неделю, с ней вместе работали и ее однокурсница и девочка с на год старше, с лечфака – лечебного факультета – будущий хирург. Наташа вкалывала усердно – к девушке – хуриргу у суровых мужиков отношение было соответствующее – мол, побегает, хвостом покрутит, и замуж, в декрет. Первая сменщица – Кемя – часто уезжала к себе на родину, в Хакасию, а Наташа часто оставалась в хирургии на дополнительную практику, и Марина их замещала. Элеонора Викторовна, начальница Марины, только нахваливала ее и в глаза и за глаза – безотказная, берется за любую работу, в любой день, и субботы, и воскресенья, и праздники прихватывает. В праздники оплата шла по тройной ставке, в выходные и ночью по двойной и на круг выходило до 9 тысяч. Правда, в комнате, заставленной шестью столами, шкафчиками с желтой от времени картотекой и шестью разнономерными телефонами, было не повернуться, спать запрещалось, и ночами, на первом этаже старинного дореволюционного здания, было жутковато, но Марине полагался охранник, даже с овчаркой. Их было два, работающих посменно. Старший, дядя Юра, подкармливал тонкую и хрупкую Маринку бутербродами, а молодой, афганец, Ирек, анекдотами, а бутербродами его подкармливала она сама. Очередной охранник дожидался, пока Марина защелкнет задвижку на двери кабинета на ночь и уходил спать в холле, на старом обитом дермантиновой кожей диване. А еще раньше вместе с ним там спал водитель и пожилая тетенька – «дезбригада», которую Марина отправляла на дезобработку очага, если по телефону передавали «вспышку инфекции». Потом эпидемиология в стране стала неактуальной, потому что денег на ней заработать нельзя было, и дезбригады прекратили свое существование, но дезстанции, и, соответственно, работа у Марины остались. Однажды она даже приняла по телефону извещение о вспышке брюшного тифа, а потом и холеры, и Марина по тревоге подняла все начальство и действительно не спала всю ночь, участвуя в госпитализации, обработке очага и изоляции контактных. Веселенькое было время. Ирек, в Афгане немало повидавший, но один из немногих выживших, не покалеченный ни физически, ни душевно – не утративший ни оптимизма, ни особого беззлобного юморка, ни благожелательного отношения к любому из людей, оберегал Маринкин покой, следил, чтобы она не забывала поесть. Успокаивал уже собравшихся скандалить из-за долгого ожидания на параллельных трубках. У нее было целых шесть городских телефонов с разными номерами и еще один, особый, для связи с руководством. Иногда они трезвонили все одновременно. Каждый телефонный звонок не то что выводил, а выбрасывал из зоны комфорта, каждый нес какую-то проблему. Однажды позвонил муж какой-то беременной и умолял прислать дезинфекционную машину. Все увещевания, что нельзя, должна быть «чистая» скорая помощь, не действовали.

Марина стала тихо ненавидеть телефоны. Юмор Ирека был так кстати. А однажды они с Иреком даже встречали Новый год вместе, на дежурстве, слушали радио и много шутили… Мысли Марины оборвала машина, которая, не притормозив на повороте, обдала Марину грязным снегом. На ней уже было весеннее светлое пальто, и теперь на нем красовались мокрые грязные разводы. «Вот и выпендрилась, – вздохнула Марина, – пальто повышенной сложности!» Она только вчера забрала его в ателье. Материал достался очень недорого по случаю, фурнитуру нашла дома, а фасон придумала и нарисовала мастеру сама, сама же сделала отделку беечкой из бархата, оставшегося от вечернего платья, которое Марина сшила недавно. Но, когда она пришла расплачиваться, старший мастер выписала квитанцию за работу вдвойне. «Почему?»,– искренне удивилась Марина. «Ну, у Вас же такой необычный фасон, – пояснила та ей, – смотрите, какая прелесть получилась, мы еще никому так удачно не шили, вот что Вам придумали. Пальто повышенной сложности!». «Да это не Вы, а я придумала. И, пожалуйста, можете мою идею использовать, мне не жалко, только сделайте скидку». Так цена за пошив не только вернулась к первоначальной, но даже стала ниже прейскуранта. Хотя был ранний март, Марина не удержалась и надела его, и вот, пожалуйста, такая незадача…

За невеселыми мыслями она не заметила, как дошла – нужный подъезд, второй этаж. Маринка не любила улицу Комлева – на первом курсе она опоздала на лекцию – выросшая в маленьком военном городке, с всего лишь тридцатилетней историей улиц, не ожидала, что в старой Казани застройка сплошная – чтобы не было ветров на холмах, промежутков между домами и дворами нет. Она свернула не на ту улицу, и собиралась просто вернуться через ближайший двор… «Опоздание десять минут, – серые глаза Лябиум смотрели довольно холодно. Тонкий носик был презрительно сморщен, – можете не проходить на занятие, придется отработать». Маринка вздохнула, но спорить не стала – бесполезно. Любви к городу это не прибавило. «Вот окончу институт, получу диплом и сразу же уеду – даже на выпускной не останусь», – в который раз уже подумала она.

Улица Комлева и с фасадов зданий выглядела довольно убого. «Долой трущобы!», «Снести развалины!» – эти и менее оптимистичные «Ванька – козел» и «Серковы – ведьмы» украшали деревянные старокрашенные доски. Тем не менее во дворах одно и двуэтажных зданий было еще безысходнее. Весеннее солнышко не могло ни расцветить слежавшиеся кучи мусора около непонятного предназначения ржавых бочков ни уничтожить запах мочи и чего покрепче из туалета, покосившегося в сторону дома, к которому вела пока еще не растаявшая натоптанная ледяная дорожка.

Да-а, и изнутри такой же, без попыток хозяев приукрасить действительность, старый дом, стойкий запах кошачьей мочи, сумрак, пыльные подъездные окна, обитая непонятно-серым материалом дверь… Открыла женщина неопределенного возраста, одетая в халат и поверх – растянутую коричневую кофту. В квартире тоже было пыльно и неряшливо. Деревянные полы, старая мебель, выцветшие занавески, бардак, газеты на полу, казалось, были одного возраста с мебелью. «Проходите – проходите, не разувайтесь, вот он, ему же в армию нельзя, ну как он там будет?» Не очень ориентируясь в происходящем, Марина все же прошла в указанном направлении к разложенному дивану, на котором без простыни, но на подушке с несвежей наволочкой лежал то ли парень, то ли уже пожилой мужчина. Наклонившись, Марина рассмотрела – парень, но с сильно помятым лицом, редкими, нечесаными волосами, желтушной кожей, и расширенными, почти без радужки, зрачками. Марина оттянула веко – склеры желтушные, взгляд расфокусирован. Печень плюс два, край закруглен, умеренно болезненный. Живот мягкий, безболезненный, Пастернацкий отрицательный, моча темная, кал светлый, вот уже пять дней, – привычно застрочила она в карточке. Задрала рукав порванной рубашки. Как и ожидалось, вены локтевого сгиба склерозированы, на кисти также следы многочисленных инъекций. «Ну так как? Как он в армию?», – опять спросила по-видимому, мать парня. «Вот Вам направление в первую инфекционную, на Достоевского. Сами доедете?» – «Нет, доктор, миленькая. Куда он сам?», – запричитала женщина. «Хорошо-хорошо, не волнуйтесь, телефон есть?» «Да, сюда, пожалуйста». «Алло, скорая? Вторая поликлиника, седьмой участок, врач Мишина… средней тяжести, ближе к тяжелому… ВГВ под вопросом… Комлева, 17-23… 30 минут?… Спасибо…Номер госпитализации?…А извещения?…Ага.» Марина повесила трубку, вздохнула, отодвигая три сотни, протянутые ей в прихожей и вышла, наконец, на улицу, торопясь в детский садик… Уже у дома Марина вспомнила, что к ужину надо хлеб, и, держа дочку за руку, повернула в магазин. У витрины ее маленькая, всегда скромная, никогда ничего не клянчившая Дашка, вдруг сказала, указывая на новый чупа-чупс в яркой красной обертке: «Мамотька, купи, позалуйста, кофетку!», – она старательно выговорила слова, подняла голову и просительно посмотрела снизу вверх на Марину. Продавщица умилилась, глядя на большие Дашкины глаза и смешные русые хвостики. «Я буду себя очень хорошо вести», – чувствуя Маринино замешательство, поспешно добавила она. Марине не надо было заглядывать в кошелек, она и так знала – там оставалось ровно 15 рублей на половинку черного или на чупа-чупс. А до зарплаты оставалось еще два дня. Марина и готовила, покупая продукты спозаранку с колхозных машин – так дешевле, и считала каждую копейку, но на зарплату врача и инженера ведь не разгуляешься..

В тот самый год, когда Марина получила красный врачебный диплом, вышло постановление правительства, которое гласило о невозможности работать лицам с врачебным дипломом на ставках с более низкой квалификацией. «Переходи на врачебную ставку, в день», – уговаривала ее начальница, Элеонора Викторовна, но Марину не смогла уговорить даже главный врач, которую она очень уважала: «Нет,– сказала ей, – днем я буду лечить людей, я для этого мединститут закончила. Не хочу бумажки перебирать». Да и платили по дневной ставке врачу дезстанции в три раза меньше, чем помощнику врача – эпидемиолога. То есть столько, сколько сейчас Марина и получала, работая врачом – инфекционистом. И не было больше вещевых премий: мешков сахара, муки, теплых пледов, которые нет-нет да и выдавались Марине и другим работникам стараниями строгой, но справедливой главврача.