Исповедь победителей

А на том берегу местами шел рукопашный бой. К уничтоженной переправе всё больше выходило наших солдат. Как им переправиться через стремительную, ледяную воду Кубани?

На их выручку отправили замаскированный ниже по течению речной катер. Моторист стоял за штурвалом, с ним был молодой лейтенант из нашей роты. Юнгу Петю оставили на берегу. Тихоходный катер не дошёл до места причаливания. Он был обстрелян фашистами, загорелся, и пылающим факелом, неуправляемый, пошёл вниз в сторону Краснодара. Лейтенант и моторист были убиты. А на подходе к взорванной переправе, рядом с горящим дачным посёлком, всё шёл бой наших частей, оставшихся в окружении. Переправы не было, но сапёрам, было приказано не оставлять позиции и не дать возможности врагу переправиться через Кубань. Однако немцы в этот день и не предпринимали никаких попыток переправиться через реку Кубань.

Ночью мы ушли с бывшей переправы и вошли в адыгейское селение, где нас ждала автомашина. Под интенсивным миномётным обстрелом этого села поехали в сторону гор по трассе Краснодар – Горячий Ключ. Вскоре в придорожной лесополосе мы соединились с жалкими остатками своего батальона, а Барабан и Бурьянов угостили нас горячим ужином. Утром продолжили марш и на второй день вошли в предгорье Кавказа правее посёлка Горячий Ключ. Нам предстояло подготовить рубеж обороны, первый на пути отступления от Ростова-на-Дону.

Бои на Кавказе

Так начался Кавказский период моего участия в войне. Он был самым трудным из всего моего пребывания на фронте, особенно в оборонительных боях, длившихся полгода. Наш инженерно-сапёрный батальон с другими частями обеспечивал оборону на протяжённом участке Джубга – Геленджик. В горах, между этими пунктами, войск для надёжной обороны было мало. На стыках наших обороняющихся частей имелись не прикрытые участки, через которые враги могли выйти к Чёрному морю и перерезать прибрежное шоссе. Вот эти бреши в обороне и должен был закрывать наш батальон. Мы делали различные сооружения и препятствия, устанавливали проволочные заграждения, минные поля и др. В горах, поросших лесом, устраивали лесные завалы, валили лес «крест-накрест», переплетали сваленные деревья колючей проволокой, ставили мины-растяжки, фугасы. Преодолеть такие препятствия схода было невозможно. Создавая их, мы постоянно маневрировали, передвигались по фронту и в глубину. На проезжих участках гор, когда удавалось, использовали автотранспорт, а на вершины взбирались только пешком. Шли мы предельно загруженные, всё приходилось тащить на себе. Тяжкие физические усилия солдата-сапёра на войне!

При этой работе мы несли потери в людях и в автотранспорте от действий вражеской авиации. Особенно нам досаждала «рама» (FW-189), так называли наши солдаты этот самолёт с двойным фюзеляжем, который использовался для разных целей. Основное его назначение было: воздушная разведка, корректировка огня артиллерии и наводка на цели своих самолётов. Кроме того, «рама» имела мощное пулемётно-пушечное вооружение и комплект небольших бомб. Поэтому, она иногда бросалась в атаку и штурмовала обнаруженные цели.

Как-то рано утром мы выехали на автомобиле ЗИС-5 по шоссе из Джубги в сторону Геленджика. Вскоре свернули вправо и въехали на подъём в горы. Начался самый неудобный и опасный участок дороги – слева обрыв в пропасть, а справа отвесная стена. Послышался рокот моторов и из-за гор вынырнула «рама». Заметив нас, она произвела разворот на боевой курс. Стало ясно, будет штурмовать нашу цель, и легко мы не отделаемся. Мы остановились, Герасименко скомандовал: «Воздух!» Мы выпрыгнули из кузова и разбежались в разные стороны. А Герасименко, водитель и ещё двое солдат укрылись под машиной. Это была роковая ошибка командира роты. Раздалась длинная очередь крупнокалиберных пулемётов, послышались крики и стоны укрывшихся под машиной. «Рама» расстреляла наш автомобиль и улетела. Два солдата были убиты, а наш командир Герасименко был тяжело ранен разрывной пулей. Ему раздробило тазобедренную кость. Разбитая автомашина ЗИС-5 горела, пришлось её столкнуть с дороги в обрыв, чтобы дать проехать встречному автомобилю Студебеккер. На него мы погрузили тяжелораненного командира с санинструктором, убитых, и ещё двух наших солдат в помощь. Отправили их в Джубгу. Оставшиеся солдаты с командиром взвода лейтенантом Шевчуком, со спасёнными техническими средствами, продолжили свой путь в заданный район.

Кормили нас плохо, с неделю солдатам не давали хлеба. Старшина Барабан собрал группу солдат и повёл нас в горы собирать подножный корм. Защита от цинги и просто для пропитания. Отошли примерно с километр и старшина Барабан прокричал: «Галушко! Ко мне!» Приказал мне вернуться в батальон и взять на кухне, у повара Бурьянова, три мешка под дикие яблоки, груши и другие плоды. И показал рукой-догонишь нас вон на той сопке. Я прибегаю на кухню и застаю поразившую меня картину «чаепития» повара Бурьянова с бывшим юнгой Петей, которого он взял себе помощником на кухню.

Они пили чай, держа в руке по большому куску хлеба с намазанным сверху слоем сливочного масла. Я попросил дать мне три мешка для сбора подножного корма. Не прерывая «чаепития-чревоугодия», повар указал на кусты и сказал: «Там, в кустах, стоит телега, в ней возьмёшь три мешка». Я подошел к армейской повозке, откинул полог и увидел, что её кузов набит доверху буханками хлеба по 600 грамм. Столько хлеба, когда мы голодали, и увиденное чревоугодие при «чаепитии» меня поразили. Я не удержался и в мешки замотал три буханки хлеба. Не считал это воровством, брал не для себя, а на всю нашу группу солдат. Нам не давали хлеба, при фронтовой норме 800 грамм в сутки на каждого солдата. Повар Бурьянов, детина двухметрового роста, отложил своё «чаепитие», подошел и сказал, что это командирский паёк [6]

6

Командирский, позже назывался офицерский дополнительный паёк, включал: 1200 гр. сливочного масла, 600 гр. печенья или галет, 3 банки рыбных консервов на месяц. Многие младшие офицеры, на передовой, отдельно его не ели, а делили этот паёк со своими солдатами.

Конец ознакомительного фрагмента.