Исповедь
Шрифт:
Но гораздо чаще эта ирония, свойственная ее светскому жесту, сменяется усталой капризностью:
Даже Ронсара сонеты Не разомкнули мне грусть. Все, что сказали поэты, Знаю давно наизусть. Тьмы не отгонишь печальной Знаком святого креста. А у принцессы опальной Отняли даже шута…Или сквозь иронию проступает искренняя глубокая грусть, как например в этом маленьком «Lai» (Черубина де Габриак любит редкие и замкнутые формы старинных поэм, как «рондо», «лэ», и различные системы переплетений и повторений стихов, например, в ее поэме «Золотая ветвь», но не подчеркивает никогда своих намерений, пользуясь этими формами легко и свободно, как естественным своим языком). Это «Lai» в своих сжатых строках заключает целую сложную психологическую поэму и может служить образцом удивительного мастерства Черубины де Габриак:
Флейты и кимвалы В блеске бальной залы Сквозь тьму, Пусть звенят бокалы, Пусть глаза усталы — Пойму… Губ твоих кораллы Так безумно алы… КЭти черты дают жизненную законченность ее лицу. Без них оно бы осталось слишком отвлеченным, почти литературной формулой.
Вот данные гороскопа; вот данные таланта. Какой же дар нам, феям критикам. Положить в колыбель этому подкинутому в храм Аполлона поэту? Нам думается, что ей подобает только один — золотой, неверный и нерадостный дар — слова.
Мы кладем его в колыбель Черубины де Габриак.
ПИСЬМА Е. И. ДМИТРИЕВОЙ К M. A. ВОЛОШИНУ [109]
Петербург
16-го мая (1908). Пятница 10 ч<асов> веч<ера>
Я почему-то не знала, писать Вам или нет. Теперь, когда еще нет от Вас вестей [110] ; думала — не надо напоминать и многое другое — ненужное, наверно. И для того, чтобы было верно — и честно — пишу. Хотелось давно; старалась привести мысли в порядок — определить связь — не могла; мысли из синего стекла застывали и не двигались, и я перехожу от одной к другой — вспоминаю. Сегодня Вам 31 год [111] — ведь да; думала об этом вчера и сегодня проснулась с этой мыслью; было нужно что-то сделать, м<ожет> б<ыть>, написать Вам. Потом немного теряются силы, о, не совсем, немного только: п<отому> ч<то> Вы уехали, не вижу Вас и не пью чего-то (?) прохладного в Ваших словах, я не знаю что — это, но в этом есть и вера. Но потому и хорошо, что Вы уехали, п<отому> ч<то> лучше самой, так труднее. Вы когда-то говорили, что этот путь — сперва дает сомненье и долгую тоску, и одиночество. И теперь оно пришло, одиночество — пришло, и я одна, к<а>к Агарь в пустыне [112] . Только я верю, что так нужно. И потом было так нужно, чтобы Вы прошли мимо, т<ак>, к<ак> Вы и сделали; иногда мне кажется, что Вы оттуда, что Вы проходите мимо всех — только проходите, подходя ко всем близко и не приближаясь ни к кому [113] . Это можно писать? Можно мне писать все, что мне хочется?
109
Из эпистолярного наследия Дмитриевой сохранились только письма к M. A. Волошину (109 писем), к A. M. Петровой (26 писем) и к Е. Я. Архиппову (16 писем).
Письма к Волошину и Петровой хранятся в ИРЛИ (Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 317–320, Оп. 6. Ед. хр. 22), письма к Архиппову в РГАЛИ (Ф.1458. Оп. 2. Ед. хр. 22).
Письма к Волошину интересны тем, что охватывают период с 1908 по 1928 год и обращены к одному из самых близких Дмитриевой людей. Двенадцать из них были опубликованы с некоторыми купюрами Глоцером (Новый мир. 1988. № 12, с. 153–158). Данные двадцать пять писем печатаются по тексту: «Из мира я должна уйти неразгаданной…», письма Е. И. Дмитриевой (Васильевой) М. А. Волошину, Русская литература, 1996, № 1, с. 210–235. Публикация В. П. Купченко.
110
Волошин выехал из Петербурга в Европу около 11 (24) мая 1908 года. По пути в Париж навестил в Гамбурге М. В. Сабашникову и встретился с Р. Штейнером.
111
Волошин родился 16 мая 1877 года.
112
Агарь — служанка Авраама, бежавшая от притеснений его жены Сары на родину в Египет через пустыню Сур (Быт. 16).
113
Перифраз некоторых стихотворений Волошина. См., например: «В вашем мире я — прохожий/ Близкий всем, всему чужой» («По ночам когда в тумане…», 1908).
Мне хочется говорить Вам очень много, так, как я никому не говорила; говорить о своей жизни, кот<орая> для всех неясна.
И с Вами говорить легко и не страшно.
А о том «пути» я думала много [115] . И в нем, в самом у меня много сомнений, чувство, что скоро я переступлю черту, что потом назад не будет возврата; и не боязнь, а ужас выбора. Как будто все, что было во мне и около меня, ушло, и я одна в свободном выборе. А я еще так мало знаю, так мало — бесконечно.
114
Видимо, стихи Дмитриевой.
115
Речь, по-видимому, о теософии.
Учиться! Да, но ведь для этого уже нужен этот выбор. Я так ясно вижу перед собой два пути, серые и холодные, один из них могу оживить. Но уже нет возврата к прошлому, туда, где было и «да», и «нет», и «может быть» — теперь пришло время выбора.
И знаю, что выберу яркий путь, если убью в себе все ненужное, если оправдаю его до уничтожения. Пишите мне, пожалуйста, Макс Александрович, про что-нибудь. Вам хорошо? Уже в Финляндию. А мне странно теперь.
«В прошлом разомкнуты древние звенья В будущем смутные лики теней» [116] .116
Цитата из стихотворения Волошина «Быть заключенным в темнице мгновенья…» (1905).
Жму Ваши руки.
Дмитриева.
Послала о Граале [117] . Есть уже?
О Claudel’e [118] брат написал в Chefao [119] человеку, кот<орый> его хорошо знал.
9 июня (1908). Халола [120]
Понедельник
Дни странно сплетаются, образуют какой-то круг,
отдаляют прошлые, шумные дни.117
Грааль — чаша благодати, в которую была собрана кровь Иисуса Христа при распятии. История поисков св. Грааля стала мотивом многочисленных средневековых преданий. Дмитриева, возможно, имеет в виду свое стихотворение 1907 года «Мое сердце — словно чаша…».
118
Волошин интересовался творчеством П. Клоделя, перевел его поэму «Музы» (Аполлон. 1910. № 9) и мистическую драму «Отдых седьмого дня» (не опубл.). В 1895–1900 годах Клодель был на дипломатической работе в Пекине; его увлечение Востоком прослежено Волошиным в статье «Клодель в Китае» (Аполлон. 1911. № 7).
119
Брат Дмитриевой Дмитриев Валериан Иванович с декабря 1904 года находился на службе в китайском порту Чифу, куда и написал, по просьбе сестры какому-то знакомому.
120
Правильно: Халила — климатический курорт в Финляндии в двадцати километрах от станции Новая Кирка. В «Путеводителе по Финляндии» Г. Москвича (СПб., 1914) Халила; описывается как «живописная местность с огромными сосновыми лесами, расположенными по высоким склонам, близ небольшого озера». Первое письмо из Халилы Дмитриева послала Волошину 30 мая 1908 года; в Петербург она вернулась 14 августа. Санатория в Халиле состояла из трех отделений, женское носило имя Александровского. В этом двухэтажном здании с девятнадцатью палатами (каждая на две-три пациентки) находились также медицинские кабинеты, библиотека, столовая и крытая веранда для прогулок в ненастную погоду. Однако Дмитриева жила по соседству с санаторией.
Когда на мой стол ложатся темно-зеленые, Ваши, конверты, мне нужно порвать какую-то паутину, чтобы вглядеться в Ваши буквы. И в то же время я много думаю о Вас, чувствую Вас. И сейчас мне хочется писать Вам что-то страшно важное и красивое, но слова еще не подчинены мне. Но не грустно от этого: знаю — поймете в просветах.
У нас много сирени и яркие, солнечные дни. Посылаю Вам веточку — мне всегда нужно посылать Вам цветы [121] — Вам нельзя иначе — Вы ведь это тоже знаете. Теперь, сейчас я вижу Ваш Париж, и меня тянет туда — я так люблю его; у меня в Париже — другая душа и другая жизнь — в Париже я воспринимаю яркие краски и лучше вижу сумерки… Если можно, то что-нибудь про Париж — из стихотворений, знаете то, где «смотрят морды чудовищ с высоты Notre-Dame», а потом то, где есть «золотые числа Пифагора», и то, где «сапфир испуганный и зрящий» [122] .
121
Дмитриева любила вкладывать в свои письма засушенный цветок или лист растения. В дальнейшем этот обычай сыграл свою роль в мистификации от имени Черубины де Габриак.
122
Строки из стихотворений Волошина «Дождь» (1904), «Сердце мира, солнце Алкиана…» (1907), «Вечерние стекла» (1907).
Только когда-нибудь, когда захочется писать, когда не скучно и все такое… Все, что есть в В<естнике> Теос<офии> [123] , я читала, а «Декламатора» [124] нет; многие из стихотворений, кот<орые> есть у Марго [125] , я знаю уже, и они у меня есть.
Да, я слишком много бываю в себе, это выходит непроизвольно; я целую неделю лежала, одна; было страшно жарко, и из города пришли злые вести — у меня хлынула кровь горлом, и я лежала, нельзя было даже двигать пальцами, можно было только думать. Теперь не так; я много занимаюсь и гуляю, читаю все, что не дает мне думать. В моем дне много ритма.
123
«Вестник теософии» — религиозно-философский журнал, выходивший в Петербурге с 1908-го по 1918 год под редакцией А. А. Каменской.
124
«Чтец-декламатор» — популярный литературно-художественный сборник, выходивший в Киеве под редакцией И. И. и Ф. М. Самоненко начиная с 1907 года и выдержавший несколько изданий. В 1912 году три стихотворения Черубины де Габриак были напечатаны в четвертом томе (изд. 2-е) этого альманаха.
125
Гринвальд Маргарита Константиновна. Подруга Дмитриевой. Летом 1908 года жила в ателье Волошина в Париже. «Девочка» или «Веселая девочка» — так прозвал ее Волошин.
Где же мне жить, как не здесь? Я такая же, как и они. Смерть тоже ходит около меня, но они ее боятся, а я нет — и потому она не властна надо мной. Здесь рядом санатория, и в ней я лечусь — оттого я и здесь.
Здесь страшно и безнадежно.
Здесь не только ждут смерти, здесь еще плачут о жизни, и она сюда приходит, принимая странные, едкие формы. И от невозможности восприятия ее, плачут целые ночи; нужно долго гладить руки и говорить печальные слова о Радости, чтобы перестали. И то ненадолго. Но во мне самой, наряду с тоской, есть Радость, я могу слушать жизнь, и мне не так трудно.
У меня есть книги, сирень, ко мне приходят Ваши письма.
Дмитриева.
20 июля — 2 Авг<уста>
Halola
Я очень много читала это время, очень много — запоем. Читала, не видя лиц кругом, с утра до вечера.
Читала Ницше, Достоевского, Штейнера [126] , Безант, Библию, Бальмонта, Сер<гея> Трубецкого и По. И были такие полные, солнечные дни; один день уходил за другим, давая какую-то стройную, сверкающую нить.
126
Книга Штейнера «Теософия. Введение в сверхчувственное познание мира и назначение человека» вышла на немецком языке 1904 году, первое русское издание появилось в 1910 году (пер. А. Р. Минцловой). В письме к Волошину от 30 мая 1908 года Дмитриева сообщала, что переводит эту книгу Штейнера.
Дни, кот<орые> я читаю все, м<ожет> б<ыть>, лучшие во мне — п<отому> ч<то> я тогда творю то, что я читаю; иногда бывает такой восторг, что оставляешь книгу и закрываешь глаза.
Теперь прошли эти дни, но они вернутся. Так хорошо, точно сама Жизнь смотрит.
Представление о Вас у меня связано с васильками и са<п>фирами [127] ; и Ваши конверты мне будят эти образы. У меня теперь есть в душе много слов, которые я потом скажу Вам, — так хорошо, что Вы есть; если бы Ваши слова умерли в книгах, и если бы я читала их, то в них не было бы запаха каких-то пряных, грустных лесных трав, и я бы не поняла их сердцем. М<ожет> б<ыть>, Ваши слова и больше Вас, но если бы в них не было Вас, то они не шли бы в сердце.
127
Сапфир был один из любимых драгоценных камней Дмитриевой; упоминается в ряде ее стихотворений.