Испытание
Шрифт:
— Потом поздно будет, лучше сразу выяснить. Твое слово, — Зарема. Сама видишь: и наукой сможешь заниматься, и семья будет.
Но Зарема молчала и не отрывала взгляда от стола. Лицо ее стало совсем чужим, отрешенным, точно она предчувствовала нечто пока неведомое, что непременно обрушится на ее бедовую голову.
— Все ясно, — обронил Гринин. — Жених не мил.
— Ничего не ясно! — закричала Мария. — Объяснись, Зарема.
— Со мной лукавить не стоит, — сказал он, — кто ходил в рукопашную — все выдюжит.
Но Зарема упрямо не отрывала глаз от стола. Как им поведать, что у нее на
— Чего ж ты медлишь, Заремушка? — спросила Мария. — Тебе ведь тоже хочется бабьего счастья!
Зарема встрепенулась, блеснула слезой и скрылась за дверью. Мария с сожалением посмотрела на Гринина.
— Разбередил ты ей душу, товарищ секретарь, напомнил первую любовь… Сколько ты судеб людских склеил, сколько разных дел рассмотрел! Подсказывал, как поступать. А кто тебе, товарищ секретарь, подскажет?.. — и вышла успокоить Зарему.
Гринин только собрался уйти, как в дверях появился Тотырбек. Был он в белом кителе, галифе, мягких сапогах. Аккуратна уложив хурджины на пол, он крепко пожал руку Гринину.
— Как там у вас? — думая о своем, деликатно спросил Василий Петрович.
— Строим новую жизнь. И школу тоже. И Зареме есть подарок. Больница!
— Она обрадуется, — кивнул головой Гринин и спросил: — Трудно приходится?
— Противники есть, — не стал скрывать горец. — Много стреляют. В спину. Недавно убит один хороший человек.
— Убит, — глухо произнес Гринин. — Сколько их и на моих глазах погибло, — и вдруг неловко, некстати объявил: — А я; жениться надумал.
Это прозвучало так, будто он извинялся перед тысячами погибших, кому так и не суждено было сыграть свадьбу. Тотырбег не стал ни успокаивать его, ни поздравлять, спросил с интересом:
— Сговорились уже?
— Пытаюсь.
— Василий, — наклонился к нему горец. — Меня научи, как быстро уговорить.
— Быстро? — усмехнулся Гринин. — Век такой — все быстро! Научились строить быстро, планы выполнять досрочно, ездить быстро, разруху ликвидировали быстро… А вот в любви… Семь лет обхаживаю и не знаю, когда преуспею. Такие темпы тебя устраивают?
— Я дольше жду, — вздохнул Тотырбек и решительно добавил: — Всю жизнь буду ждать!
— Как она тебя! — ахнул Гринин. — Красивая?
— Очень! — кивнул головой горец. — Вот теперь думаю: как сделать так, чтоб учиться? Чтоб догнать ее! Все некогда было. Теперь, может, отпустят… Поможешь?
— Ради любви — конечно! Но и ты мне помоги, джигит.
— Горец слушает тебя, — охотно отозвался Тотырбек: бедняжка, откуда ему было знать, о чем будет просить этот душевный человек?
— Знаю: ты точно брат Зареме, и обращаюсь к тебе, как к брату, — сказал Гринин и провел ладонью по горлу: — Люблю ее вот так! — увидев, что лицо горца окаменело, поспешил заверить его. — Не волнуйся: от учебы ее не оторву. Помогать буду и по хозяйству. На руках буду носить. Отдай за меня!
Тотырбек отвернулся: не в состоянии был смотреть ему в глаза, боялся, что Гринин услышит, как яростно бьется его сердце, как отчаянно пульсирует кровь в висках, ища, где бы прорвать вену, вырваться наружу. Тотырбек понимал, что должен
что-то сказать Василию Петровичу. Но почему не хватает воздуха? Почему в комнате стало вдруг темно? Куда девались силы в его могучем теле? Он с трудом вытолкал из себя всего одно-единственное слово:— Она?
— Тоже любит, — уверенно заявил Гринин, не подозревая, что его слова пулями вонзились в грудь горца.
— Любит, — попробовал на вкус слово Тотырбек и убедился, как горько оно может быть, и опять повторил, словно не веря, что оно существует, это слово, и обращено к другому человеку: — Любит… От дыма убегал и в огонь угодил! — вырвалась у Тотырбека осетинская пословица.
— Что? — озабоченно спросил Гринин. — Ты вроде по-своему сказал?.. Может, я не так, как положено по-вашему? Ты скажи — я научусь.
— Согласилась?
— В том-то и беда! — огорченно сказал Гринин. — Человек не должен жить воспоминаниями. Не должен! Иначе он раб прошлого!
— Трудно человеку жить и надеждой, — сказал Тотырбек.
— Вот-вот, — обрадовался Гринин, приняв его фразу на свой счет. — Я каждый день начинаю и кончаю надеждой. Семь лет ею живу! Думал: окончит институт и… Теперь чего ждать? Помоги мне, джигит, увидишь, какую свадьбу устрою!
— Не увижу, — отрицательно покачал головой Тотырбек. — Еду я. Поезд завтра.
— Никуда не уедешь, — махнул рукой Гринин. — Учиться устрою, — он заговорщически подморгнул горцу. — Догонять надо тебе свою любовь.
Тотырбек горько усмехнулся:
— Мы с ней, что рыба да птица: мне до нее не взлететь, ей до меня не доплыть, — и смело посмотрел в глаза своему сопернику…
… Зареме Тотырбек задал всего один вопрос:
— Гринин просит твою руку — что ответить?
Она вспыхнула, отвела глаза, нарочито долго стелила скатерть на стол, потом решительно подняла лицо, резко сказала:
— Меня ждут в Хохкау. И я поеду. Поеду!..
… Ждали приезда Заремы в Хохкау, ждали. Среди хора радостных восклицаний: «Вот и у нас в ауле врач будет, свой врач!» — раздавались и скептические голоса: «Еще надо посмотреть, чему она там научилась, и врач ли она». И злые языки не всегда получали отповедь: видимо, в каждом аульчанине таились настороженность, неверие, трудно было представить себе, что горянка, чья печальная судьба вызывала жалость, и вдруг предстанет врачом… Невероятно!.. И тем не менее, когда на повороте дороги показалась арба с тремя фигурами, весь аул высыпал навстречу. Впереди, конечно, бежали дети, следом — женщины, а потом подошли и мужчины. Так, в окружении и приближалась Зарема к больнице… О-о, тогда всем это приземистое, сложенное из кирпича, тесное, состоящее всего из двух комнатушек помещение показалось великолепным…
— Крыша покрыта железом, — обратил внимание Заремы на немаловажную деталь горделиво поглядывавший по сторонам Тотырбек. Воспользовавшись случаем, он сказал людям о торжестве новой жизни, что дала крылья трудовой женщине-горянке…
— Когда прийти к тебе, врач наш Заремушка? — аплодируя словам Тотырбека, весело спросила подругу Таира.
— Умоюсь, подкреплюсь немножко и… можно начинать, — блеснула глазами Зарема, которой самой не терпелось приступить к делу.