Источник

Оставаясь в сидячем положении, он строго взглянул на себя и задался вопросом: «Вот мы ведем раскопки в самом сердце религии – и могу ли я честно ответить на вопрос, что я сейчас думаю об иудаизме?» А поскольку Кюллинан был человеком книжным, его выводы базировались на трех книгах: иудаизм был негибким корявым набором примитивных убеждений, основанных на Торе. Плюс ритуалы и предписания Талмуда, столь же жесткие, но очень действенные, когда человеку требовалось руководство. И еще Зохар. Троица этих книг, Тора, Талмуд и Зохар, образовывали единую религию, обладающую потрясающей жизнестойкостью; фактически, казалось, что в нее была встроена эта решимость выжить любой ценой, ибо на всем протяжении истории, чем бы ей ни грозила современность, откуда-то из глубин ее вырывались новые, пусть и примитивные силы, которые давали ей еще один толчок вперед. Даже даты таких толчков имеют значение, подумал Кюллинан. Исходя из характеристик Ветхого Завета, иудаизм был достаточно хорошо развит уже к 1100 году до нашей эры и, как это ни удивительно, он в неизменности просуществовал примерно тринадцать веков, когда в те годы, что последовали за окончательным разрушением еврейского государства, скажем году в 200-м, стал формироваться Талмуд. Период господства Талмуда длился очередные тринадцать столетий, до примерно 1500 года, когда Каббала из Испании перебралась на холмы Цфата, где ее внезапный взрыв дал загадочное сияние, которое распространилось по всему еврейскому миру, и оно обладает такой жизненной силой, что дух иудаизма будет жить очередные тринадцать столетий, скажем, до года 2800-го нашего времени. Но куда он приведет евреев, подумал Кюллинан, это уже не мое дело.

Он снова улегся и попытался уснуть, но не смог и стал размышлять над вопросом: если бы мне пришлось в самых простых выражениях рассказывать об иудаизме человеку, который ровно ничего не знает о нем, какими бы словами я пользовался? И едва ли не против его желания к нему вернулся образ оливкового дерева, и, осознав смысл этого символа, Кюллинан ответил на свой же вопрос: это древняя, неудобная, негибкая, но мощная религия, которая возвращает человека к основам его природы и опыта. Он засмеялся. За две тысячи шестьсот лет своего существования иудаизм оказался способен принять лишь два нововведения, Талмуд и Каббалу, в то время как умное и гибкое христианство произвело на свет дюжину неуклюжих модификаций, которых требовало время: тринитарианство, то есть веру в догмат Троицы, обряд причастия, при котором хлеб и вино превращаются якобы во плоть и кровь Христову, непогрешимость папы, почти полное обожествление Девы Марии… Вот тут и лежала разница между двумя религиями, вот тут и крылось объяснение, почему христианство завоевало мир, а иудаизм оставался бескомпромиссной первобытной религией немногих ее приверженцев.

– Эй, Элиав! – окликнул он. – Ты еще спишь? – Отсутствие ответа дало понять, что Элиав спит и, без сомнения, хочет спать и дальше, но Кюллинан все же подобрался к койке Элиава и потряс его.

– Ты спишь?

– Уже нет, – ответил Элиав.

– Просто не могу уснуть. Не дают покоя кое-какие идеи, и я бы хотел вывалить их на тебя.

– Валяй. – Сев, Элиав подтянул колени к груди, а ирландец устроился в ногах койки. Под полог палатки проникал лишь лунный свет, и они говорили шепотом, чтобы не беспокоить Табари.

– Я ломал себе голову… – Он помолчал, словно стараясь справиться со смущением. – Над сутью религии.

– Почему бы и нет? Мы достаточно долго копаемся в ней.

– И я пытался понять верующего еврея…

– Только не смотри на меня. Я не ортодоксальный раввин, который не вылезает из синагоги.

– А я не священник, который лишь служит мессы.

– Ты хочешь сказать, – предположил Элиав, – что оба мы неучи?

– Совершенно верно, если не считать, что такие люди, как мы, и заставляют мир крутиться.

– Согласен.

– Так что дай я снова спрошу тебя. Что думает о параллельном развитии иудаизма и христанства такой средний неортодоксальный еврей, как ты?

Элиав распрямил колени и откинулся на подушку. Какое-то время он размышлял и, подавшись вперед, сказал:

– Я всегда думал, что классический иудаизм примерно к 100 году нашего времени был готов к новой вспышке. Старое мышление было готово расширить свои границы. Для доказательства посмотри на концепции, полученные из свитков Мертвого моря. Или как развивался Талмуд. Так что меня никогда не смущало взрывное появление христианства. Мир был готов к нему.

– Почему?

– Может, потому, что иудаизм был жесткой несгибаемой старой религией, которая не давала личности свободы воображения. Она никогда не могла бы обращаться к миру в целом. Яркая, самоотверженная христианская религия идеально соответствовала потребностями обращения в свою веру.

– Только ли яркость отличает эти два верования?

– Частично. Потому что, понимаешь ли, когда под влиянием Талмуда иудаизм в самом деле стал реформироваться, он вернулся к своим истокам. Он стал тверже и неподатливее к современным изменениям, в то время как христианская церковь психологически шла вперед, а во времена бурных перемен у организма, который не развивается, куда меньше шансов, чем у того, который растет.

– Сдается мне, что иудаизму не повезло. В решающие годы ваши раввины были заняты лишь внутренними проблемами, когда наши отцы церкви обладали широким кругозором.

– Вот именно тут и кроется вопрос, который тебе стоило бы задать, – медленно произнес Элиав. – Ты говоришь, вам повезло, что в критические годы между 100-м и 800-м христианство шло вперед, а вот нам не повезло – в те же годы иудаизм шел назад. Неужели ты не понимаешь, в чем кроется настоящий вопрос? Вперед – к чему? И назад – к чему?

Поразмыслив, Кюллинан сказал:

– Ради бога, я все уяснил! Вот что подсознательно все время грызло меня, и я даже не сформулировал вопрос.

– Я считаю, что в те критические годы, когда иудаизм возвращался назад, к основным религиозным предписаниям, которые и позволяли людям сосуществовать в обществе, христианство рвалось вперед, к величественной личной религии, но она и за десять тысяч лет не научила бы людей, как им жить бок о бок. У вас, христиан, будут красивые и полные страсти взаимоотношения с Богом, потрясающие храмы, самозабвенное поклонение и взлет духа. Но у вас никогда не будет такой тонкой и продуманной организации общества, семейной жизни и маленькой общины, что возможно только в иудаизме. И вот о чем я хочу спросить тебя, Кюллинан. Может ли группа раввинов найти в Торе и Талмуде такое решение, которое подвело бы их к изобретению инквизиции, концепция которой противоречит всем законам общества?

Теперь настала очередь Кюллинана раскачиваться вперед и назад. Наконец он признался:

– Боюсь, что в то время мы обращались с вами не очень хорошо.

Элиав застонал:

– Ну почему вы, христиане, вечно употребляете такой удивительный эвфемизм «обращались не очень хорошо»? Джон, ваша инквизиция сожгла заживо более тридцати тысяч лучших представителей еврейства. Мне довелось прочитать, как выдающийся немец признавался, что его народ «не очень хорошо» обращался с евреями. Он прибегнул к этому мягкому выражению, чтобы скрыть уничтожение целого народа. Иудаизм просто не позволил бы своим раввинам принять такое решение. Мне кажется, иудаизм можно понять, только если увидеть в нем фундаментальную философию, направленную на решение величайшей из всех проблем: как людям жить совместно в организованном обществе?

– А я думаю, – предположил Кюллинан, – что подлинная религиозная проблема всегда одна и та же: «Как человек может прийти к познанию Бога?»

– Вот в этом и есть разница между нами, – сказал Элиав. – Вот в этом и есть разница между Ветхим Заветом и Новым. Христиане ищут дух Божий, но в действительности он столь ослепляющ, что вы отворачиваетесь от него, предпочитая строить соборы и убивать миллионы людей. Евреи же избегают такой близости и год за годом продолжают жить в своих гетто, со своими убогими маленькими синагогами, разрабатывая те принципы, которые позволяют сосуществовать людям.

– Об эвфемизме «обращались не очень хорошо». Что такие евреи, Как ты, думают о нем… сейчас?

Снова Элиав сбросил руки с коленей и откинулся в темноту палатки.

– Я думаю, миру очень повезло, – медленно сказал он, – что появился Мартин Лютер.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Кюллинан.

– Я имею в виду, что до той поры вы, католики, в самом деле относились к евреям, как вы выражаетесь, не очень хорошо. Если бы кто-то составил даже неполный список всего, что твоя церковь сделала моей, то он бы полностью уничтожил любое моральное оправдание существования католицизма, и, если бы такой обыкновенный человек, как я, пришел к выводу, что отношение твоих единоверцев к моим и является основной сутью католицизма, я не вижу, как мы могли бы сосуществовать. Но к счастью для мировой истории, появился Мартин Лютер, который доказал, что и протестанты могут быть такими же дикарями. Кстати, отнюдь не сбитые с толку католики разжигали крематории в Германии 1939 года, а порядочные скромные протестанты. Не политические лидеры католиков пожимали плечами, не обращая на это внимания. Это были протестантские премьер-министры и президенты. Так что такие люди, как я, говорят: «То, что происходило в Испании, не было порождением католицизма. И то, что происходило в Германии, не было протестантством. И то и другое просто выражало свое время, говоря о смертельной болезни христианства». Ты понимаешь, что я хочу сказать?