Исток

— Ты нарочно выбирал разноцветного коня, чтобы на своём поле ворон пугать?

Вофры заржали.

— Тебе какое дело, какой он масти? Ты бы, вместо того чтобы зубы скалить, изволил проверить, нет ли в нём изъяна. Этот малый просит за него всего восемь номисм, вот я и усомнился...

Все вофры поглядели на барышника, неуверенно теребившего в руке хворостину.

— Ворованный жеребец? — спросил старшина вофров.

— Ты что? Как можно?.. — обиженно закричал маклак. — Это мой конь, у кого хочешь, спроси.

— Почему мало просишь? — с подозрением оглядывая барышника, полюбопытствовал старшина вофров.

— Изъян есть, да ведь кто из нас без изъяна? И во мне изъян есть, и в тебе, и в этом коне есть, — с готовностью признался незадачливый торговец. — Одно копыто чуть сбито, но мне коновал сказал, что оно скоро заживёт. Ну и, конечно, его масть! Не будь он пегим, я просил бы за него не меньше двенадцати номисм. Ха-ха-ха!..

Барышник смеялся громко, но смех его показался протоспафарию Феофилакту каким-то вымученным, фальшивым.

Старшина вофров поглядел вначале на жеребца, затем — на опасающегося подвоха стратиота и сказал:

— Василий, займись. Этот жеребец — как раз по тебе!

Вофры дружно заржали, видно, не впервой им было потешаться над незадачливым сотоварищем.

Феофилакт увидел, как от кучки вофров отделился молодой широкоплечий мужчина, молчаливый и по-крестьянски основательный. Одет он был просто — хитон из грубого полотна, заправленный в такие же домотканые порты, поверх наброшен короткий плащ, а на ногах — светлые юфтевые сапоги, перевязанные крест-накрест сыромятными ремешками. Внешне он походил на неуклюжего деревенского увальня, привыкшего к едким насмешкам горожан, однако было и что-то загадочное в этом молодце.

Василий подошёл к пегому жеребцу, решительно взял за верхнюю губу, открыл пасть, осмотрел изрядно стёртые зубы и озадаченно хмыкнул.

В движениях вофра не было суеты, каждый жест был отточенным и плавным, выказывающим спокойную уверенность в своих силах.

Длинными цепкими пальцами Василий ощупал дряблые грудные мышцы понурого коня, наклонился, сжал коленные суставы, постукал по сухожилиям — жеребец стоял будто неживой.

— Прекрасный конь! — восторженно сказал барышник и стал словно невзначай оттирать Василия от жеребца. — Да что тут тебе глядеть? Не стану же я продавать порченого коня? Мне своя голова дороже.

Василий поднялся, обошёл пегого жеребца кругом.

— Вроде бы смирный конь, а я как раз такого и хотел... И цена подходящая... Ты как думаешь? — обратился к вофру стратиот.

— Прикажи оседлать.

Лошадиный маклак обиженно завопил:

— Да для чего же ему седлать? Ты бы вначале спросил почтенного стратиота, собирается ли он ездить на нём верхом? Может, ты думаешь, что он готовится воевать?! Спроси!..

— В самом деле, зачем же седлать? — простодушно удивился покупатель. — Годы мои уже не те, чтобы ходить и походы...

— Ты слышал, вофр? — торжествующе воскликнул маклак.

— Оседлать, — коротко повторил Василий.

От главных рыночных ворот донеслось громкое ржание — четверо дюжих молодцов едва сдерживали трёхлетнего гнедого красавца — строптивого, необъезженного, сильного.

Восторженно ахнули рыночные зеваки, и даже привычные ко всякому вофры не сдержали возгласов одобрения.

Жеребец вырывался из рук табунщиков, дёргался, хрипел, дико кося налитыми кровью глазами.

— Ага, вот и мои гнедые!.. — горделиво сказал, подходя к вофрам, кривоногий Фрол, известный в Городе перекупщик лошадей. — Хороши?

Вофры заговорили все вместе, оценивая каппадокийских красавцев. С первого взгляда знатокам стало ясно, что в жилах этих буйных скакунов пульсировала кровь арабских иноходцев и степных тарпанов, в них чувствовалась сила македонских тяжеловозов и понятливость родосских коней, легко обучаемых самым изощрённым приёмам конного боя.

Пока все любовались пригнанным на торжище табуном, барышник взял своего пегого жеребца под уздцы и тихо повёл его к боковым воротам.

— Ты куда это направился? — зычно окликнул маклака старшина вофров. — А ну постой! Тебе что было велено? Седлай!

— Я ведь так только... В сторонку отойти, чтоб не мешать тут... Разве ж я что? Так только... — испуганно втянув голову в плечи, будто перед неизбежными в его ремесле побоями, говорил лошадиный барышник и всем своим видом выражал лишь желание услужить вофрам.

Оседлав жеребца, маклак обречённо протянул поводья Василию.

Вофр сокрушённо покачал головой, затем легко и умело, без помощи стремян, взмыл на седло, перетянул жеребца плетью так, что пегий увалень взял с места в карьер.

Василий совершил несколько кругов вокруг площади, переходя с рыси на галоп, с галопа вновь на рысь, затем резко натянул поводья, останавливая жеребца, живо спрыгнул на землю и приник чутким ухом к порывисто вздымавшейся груди коня.

Из лошадиного нутра слышались хрипы и бульканье.

— Жеребец с запалом. Через неделю сдохнет, — сказал Василий стратиоту.

— Ну да? — изумился стратиот.

— Сам послушай.

— Ты ничего не смыслишь в лошадях! — нахально прокричал барышник, уразумев, что нужно спасать не сделку, а свою шкуру. — Да этот красавец ещё тебя переживёт! Когда ты сдохнешь, я на этом ломовике сам отвезу твой тухлый труп на кладбище!.. Клянусь Пресвятой Девой Марией, что я не возьму с твоей вдовы ни обола... Потому что она и без того довольно настрадалась в этой жизни, если вынуждена иметь своим мужем такого урода!..

Василий хмуро покосился на жулика, словно раздумывая, не отвесить ли ему тумака, но, видно, решил не связываться с этим проходимцем.

Протоспафарий Феофилакт поманил к себе Флора, спросил, не отрывая взгляда от лошадей:

— Сколько просишь за всю четвёрку?

— Четыре литры золота, ваше превосходительство, — не раздумывая ни минуты, выпалил Флор.

Даже вофры засомневались — справедливой ли будет такая сделка?

Протоспафарий возвёл очи к небу, вздохнул, затем покачал головой и назвал свою цену:

— За три литры возьму!

— Четыре! — не уступал Флор. — Не проси, ваше превосходительство, не уступлю.

Всё ещё раздумывая, протоспафарий подошёл к Василию:

— А скажи мне, любезный, ты смог бы заставить эту четвёрку ходить в одной упряжке?

— Наверное, смог бы, ваше превосходительство...

— Сколько времени это займёт?

— Месяца два-три, ваше превосходительство!

Вновь задумался протоспафарий, озадаченно поглядел ни гнедого жеребца. Наконец решился.