Истребители

Я собрал инженерно-технический состав и распорядился немедленно организовать костры из ветоши вдоль металлической взлетно-посадочной полосы на расстоянии не более пятидесяти шагов один от другого. Каждой эскадрилье отводился участок длиной в четыреста метров. Объявил готовность 30 минут. Через полчаса по моему приказу у каждого костра наготове должен быть человек. Я также приказал иметь два тягача — один в конце полосы, другой — возле СКП. Командир БАО должен был пригнать в район СКП пять автомашин с дальним светом, которые можно было бы использовать вместо посадочных прожекторов. Инженеру полка И. И. Алещенко я поручил организовать и проконтролировать всю эту работу, после чего доложить мне о готовности ночного старта.

Отдать необходимые распоряжения оказалось гораздо проще, чем все это исполнить, да еще и в такие короткие сроки. То ветоши не хватало — слишком много ее понадобилось, то возникали проблемы с зажиганием костров — промасленная ветошь плохо горела, и приходилось смачивать ее бензином, то выяснялось, что не у каждого есть при себе спички. Между тем каждая такая мелочь при ночной посадке могла обернуться для летчиков бедой. Но все же к указанному времени старт был почти готов, а на то, чтобы его проверить, времени уже не осталось.

К моменту возвращения первых малоопытных экипажей на земле наступила полная темнота. На высоте 4 тысячи метров еще было светло, и опытный летный состав продолжал выполнять боевое задание. Очень разумно поступили командиры эскадрилий, которые с разрешения находившегося в воздухе командира полка раньше отправили на посадку молодых пилотов. Учитывая, что они, летая ведомыми, обычно тратят горючего больше, чем ведущие, такое решение было совершенно правильным.

Запас горючего на Як-3 (при условии, что летчик проводит воздушный бой) позволял пробыть в воздухе примерно час. Не больше. Поэтому, когда над аэродромом [390] появились первые машины, я сразу задал вопрос по радио: «У кого ограниченный запас горючего?» Несколько летчиков тут же сообщили, что у них горючее на пределе. По их позывным я определил очередность посадки. Дал две зеленые ракеты — это был приказ стартовой команде зажечь костры и включить фары автомобилей. Предупредил летный состав, чтобы при заходе на посадку все строго выполняли мои распоряжения.

И — началось...

«Подтяни! — командовал я по радио. — Ниже! Еще ниже! Высоко! Поддержи. Убирай газ!» И так далее с каждым летчиком. Через минуту от напряжения у меня пересохло в горле. Естественно, были почти аварийные ситуации, и мне в считанные мгновенья надо было сориентировать летчика, чтобы это «почти» не обернулось катастрофой. Особенно часто допускалось высокое выравнивание — это было объяснимо: летчик земли почти не видел. Перелеты, недолеты... У двух последних истребителей двигатели заглохли на пробеге. Но это уже были опытные летчики, которые быстро исправляли свои просчеты, и потому все кончилось благополучно.

Сели все. Весь полк.

И самолеты были целы.

Могу сказать, что куда привычнее и спокойнее выполнять в воздухе сложное задание, чем руководить посадкой в такой ситуации. Можно было выжимать мою гимнастерку. Целесообразнее было бы, конечно, сначала посадить более опытных летчиков, поскольку молодые пилоты могли потерпеть аварию, и тогда мы бы на некоторое время вообще лишились полосы. На этот случай я и держал два тягача, но все равно любая потеря времени могла стать для полка губительной. Были такие соображения. Но мы пошли на двойной риск во имя того, чтобы сел весь полк. И, как оказалось, это было полностью оправдано.

Я был еще в пути, когда на КП позвонил командующий и передал начальнику штаба дивизии, что полк задание выполнил успешно. Прежде чем повесить трубку, генерал Т. Т. Хрюкин приказал, чтобы по возвращении с аэродрома я ему позвонил. Я связался с ним и доложил, что задание выполнено и что все произвели посадку благополучно.

— Я в этом был уверен, — заметил Тимофей Тимофеевич. [391]

Потом командующий сказал, что полк со своей задачей справился отлично. От него я узнал, что до подхода полка в воздухе восьмерка наших истребителей вела бой с численно превосходящим противником. Немцы дрались упорно, и положение наших звеньев было нелегким. Но когда появились гвардейцы 86-го, ситуация сразу изменилась. Враг стал оттягиваться поближе к своей территории и постепенно выходить из боя. В то же время 456 наших бомбардировщиков нанесли мощный удар, не понеся никаких потерь от вражеских истребителей. Информируя меня об этом, командующий объявил благодарность всему личному составу 86-го гвардейского полка. Я также узнал, что в ходе боев за Кенигсберг, по данным нашей разведки, немецкое командование перебазировало в Восточную Пруссию одну из истребительных групп, входящих в знаменитую немецкую эскадру «Удет». Эта часть была снята с ПВО Берлина и прибыла на аэродромы Пиллау и косы Фришес-Нерунг, очевидно, для того, чтобы поднять моральный дух фашистских летчиков. В «Удет» были подобраны очень сильные асы. Повлиять на общую обстановку они, конечно, не могли, но при стычках с ними в воздухе мы чувствовали их отменную подготовку. Очевидно, с ними дрались восемь наших истребителей вечером 8 апреля, когда в срочном порядке на помощь был поднят наш 86-й гвардейский. В целом же этот день, доставивший нам «под занавес» столько хлопот, был удачным для войск фронта. 11-я гвардейская полностью очистила от гитлеровцев южную часть города. Была создана благоприятная обстановка для полной ликвидации кёнигсбергской группировки. Каждый летчик нашей дивизии в этот день произвел по три боевых вылета — это солидное напряжение для заключительного этапа войны.

Следующий день обещал быть для нас менее трудным. Задачи на 9 апреля нам поставили ограниченные: прикрывать бомбардировщиков авиадивизии Г. А. Чучева, наносящей удар по аэродрому Пиллау, и вести воздушную разведку с попутными штурмовыми действиями. Поэтому личному составу, не включенному в график боевых вылетов, было приказано готовить материальную часть и изучать район Земландского полуострова, имея по одной дежурной эскадрилье.

Менее напряженная работа объяснялась тем, что на следующий день планировалось завершить ликвидацию кёнигсбергского гарнизона. А так как в руках противника [392] оставался лишь разбитый центр города и наши войска должны были наступать на центральные кварталы с разных направлений, то в такой обстановке помочь наземным частям могли только асы-штурмовики. К исходу 8 апреля отдельные наши стрелковые части местами уже вклинились в центральные секторы и кварталы города.

На земландском направлении происходила перегруппировка наших войск. Командующий фронтом решил завершить разгром кёнигсбергского гарнизона силами 11-й гвардейской и 50-й армий, а 43-ю армию генерала А. П. Белобородова повернуть фронтом на запад, чтобы ускорить ликвидацию гитлеровцев на Земландском полуострове. Наши войска, нацеленные туда, поддерживала авиация 3-й воздушной армии.

9 апреля в центре города разгорелись ожесточенные бои. Группа охранных и полицейских частей попыталась вырваться из Кенигсберга на запад. Одновременно части 4-й немецкой армии нанесли встречный удар со стороны Земландского полуострова. Прорыв немцам не удался, все атаки были отбиты, но это стоило нашим войскам больших усилий.

В центре города сжималось кольцо наших войск. Положение гитлеровцев с каждым часом ухудшалось. Казалось бы, самое разумное, что они могли бы сделать, — поднять белые флаги. Но они продолжали упорно, исступленно драться.

Все же во второй половине дня назрел кризис. Стали поступать сведения о растущем числе пленных. На некоторых участках немцы сдавались организованно целыми подразделениями. Как правило, это происходило там, где солдаты остались без офицеров.

В 18.00 от коменданта Кенигсберга генерала Лаша в 11-ю гвардейскую армию прибыли два офицера с просьбой послать нашего парламентера в штаб коменданта гарнизона. Генерал Галицкий доложил об этом командующему фронтом, и было решено послать как парламентера начальника штаба 11-й гвардейской стрелковой дивизии подполковника П. Г. Яновского в сопровождении двух наших офицеров и немецкого подполковника. Второй немецкий офицер — полковник по званию — был задержан до возвращения парламентеров.

П. Г. Яновский вручил генералу Лашу листовку с ультиматумом командующего фронтом Маршала Советского Союза А. М. Василевского. Немецким солдатам и [393] офицерам предлагалась безоговорочная капитуляция со сдачей оружия. Пленным гарантировалась жизнь и безопасность. Лаш безоговорочно принял ультиматум и в 22 часа 45 минут 9 апреля отдал приказ о прекращении сопротивления.

В результате четырехдневного штурма Кенигсберг — город-крепость — войсками фронта был взят. Около 92 тысяч вражеских солдат и офицеров попали в плен.

В приказе Верховного Главнокомандующего в длинном списке соединений и частей, отличившихся при штурме Кенигсберга, упоминалась и 240-я истребительная авиадивизия. Всему личному составу соединения объявлялась благодарность.

В память об этой победе Президиум Верховного Совета Союза ССР впоследствии учредил медаль «За взятие Кенигсберга». Многие части и соединения фронта получили почетные наименования Кёнигсбергских.

* * *

Падение столицы Восточной Пруссии позволило командованию фронта быстро и без оперативной паузы переключить основную массу войск на земландское направление. Героическая 11-я гвардейская армия в ночь на 11 апреля была выведена в резерв в район, расположенный севернее Кенигсберга. Основные силы других армий фронта были нацелены на Земландский полуостров, где еще оборонялись два армейских корпуса противника и ряд отдельных боевых групп и частей. Кроме того, на косе Фришес-Нерунг из остатков хейльсбергской группировки восстанавливался 6-й армейский корпус врага.