Итоги № 10 (2013)

— Согласны ли вы с точкой зрения, что президент сделал окончательный идейный выбор в пользу консервативных ценностей, близких к триаде «православие — самодержавие — народность»?

— Начну с уваровской триады. «Самодержавие» у Путина не такое самодержавное, какое было у российских государей. Хотя черты царственности, конечно, присутствуют в его образе и статусе. Реальное православие в России, что бы ни говорили наши священнослужители, представляет меньшинство населения. Что такое «народность», толком, на мой взгляд, не понимал и сам Сергей Семенович Уваров, и вряд ли кто-то поймет сейчас.

Я вообще не верю в идеологизированность Путина. Да, у него, разумеется, есть принципы и убеждения, но он прагматичен. Путин считает правильным «закреплять» за собой тех, кто и так ему верит, а не выстраивать диалог с теми, кто пока что в нем сомневается. Именно поэтому он обращается к консервативным ценностям. Но раскол в обществе от этого только усиливается, потому что та его часть, которая с Путиным не согласна, ощущает себя все более отринутой властью. Кроме того, на этой консервативной волне может усиливаться влияние со стороны реакционных и откровенно экстремистских сил.

— Из кого сегодня состоит «путинское большинство»?

— Это большинство действительно неоднородно. В нем есть «твердые путинцы», которые ему настолько верят, что даже готовы голосовать за «Единую Россию». Но это менее четверти российского общества. Есть еще один отряд, который Путина выбирает скорее рационально. Они видят в нем безальтернативного лидера, гаранта стабильности, «меньшее зло» — это, так сказать, периферия путинской базы поддержки, но довольно многочисленная. Тут достаточно сравнить данные по голосованию за «ЕР» и за самого Путина: соответственно 49,30 и 63,60 процента. Что будет происходить в будущем с этой «рациональной периферией» — вопрос более сложный. К нему сейчас апеллируют и власть, и оппозиция. Продемонстрирует ли власть эффективность в том, что касается действительно первейших нужд граждан — жилья, образования, здравоохранения, работы, зарплаты, — это вопрос вопросов.

— Нынешний антиамериканизм во внешней политике всерьез и надолго или только для внутреннего потребления?

— Скорее для внутреннего, чем для внешнего потребления. Хотя на климате российско-американских отношений это уже сказалось весьма негативно. Думаю, что антиамериканизм будет проявляться и дальше.

— Как бы вы в целом оценили первый год нового президентства Владимира Путина?

— Как движение не в ту сторону.

— Почему?

— В январе прошлого года в первой предвыборной статье Владимира Путина была мысль о том, что уровень развития нашей политической системы отстал от желания общества участвовать в политике. Придя к такому выводу, наш президент мог выбрать два пути: либо подтягивать политическую систему к нужному уровню развития, что означало бы поиск путей диалога с активной гражданской частью нашего общества. Либо сделать так, чтобы эта часть не досаждала ему своими притязаниями. К сожалению, Путин выбрал второй путь.

Глаз-алмаз / Общество и наука / Exclusive

Глаз-алмаз

/ Общество и наука / Exclusive

«У меня нет сомнений, что гибель Святослава Федорова была подстроена», — говорит многолетний соратник знаменитого офтальмолога Валерий Захаров

Сорок лет назад — в 1973 году — впервые в мире была проведена операция по лечению глаукомы на ранних стадиях. Сделал ее знаменитый офтальмолог Святослав Федоров. Его метод глубокой склерэктомии нашел признание на международном уровне и стал применяться для лечения глаукомы во всем мире. Он стал легендой еще при жизни и ушел неожиданно, оставив огромное дело — МНТК «Микрохирургия глаза». Каким же был Федоров и что стало с его делом? Об этом «Итогам» рассказал заведующий отделом витреоретинальной хирургии МНТК Валерий Захаров. Соавтор Федорова, он 40 лет работал рядом с ним и был свидетелем не только триумфов, но и трагедий.

— Валерий Дмитриевич, как вы впервые встретились с Федоровым?

— Это было в начале 60-х в Архангельске. Я учился в мединституте, а Святослав Николаевич приехал к нам из Чебоксар и стал заведовать кафедрой. Разница в возрасте у нас с ним была не такая уж большая — восемь лет. Помню, на одном из первых занятий в нашу аудиторию заглянул какой-то молодой человек. Я подумал: лаборант, наверное. Потом смотрю — этот парень выходит читать лекцию. Федоров был яркий, спортивный, энергичный. Немножко прихрамывал, но это нисколько не портило впечатления. У Святослава Николаевича был протез — он потерял ногу случайно. Отправился купить цветы на праздничный вечер, когда был курсантом летного училища. С огромной охапкой цветов в руках садился в переполненный трамвай, зацепился ногой за подножку, его толкнули... Авиация потеряла Федорова, но медицина приобрела. На первой же лекции он рассказал нам о проблеме, которой занимался, — об имплантации в глаз искусственного хрусталика. Это тогда звучало как фантастика. Мы слушали, затаив дыхание. Святослав Николаевич вообще обладал артистизмом, притягивал слушателей. Помню, гораздо позже, в Москве, он начал обучать своему методу иностранцев и читать лекции по-английски. Я все думал, как его воспримут. Ведь и он, и я в школе и институте учили немецкий. Английский осваивали вместе в маленькой группе с преподавателем. Все прошло замечательно. Он шутил, его понимали, смеялись, увлеченно слушали.

А тогда, в Архангельске, на первой же лекции он объявил, что на кафедре глазных болезней будет работать студенческий научный кружок. Я пришел на первое занятие и вскоре стал самым активным участником. Нас было всего пятеро. Собирались четыре раза в неделю — приходили в 5 вечера, уходили в десятом часу. Проводили в кружке много времени, потому что нам было интересно. Федоров сразу поставил перед нами несколько задач. Во-первых, мы должны были проверить на кроликах, как реагируют сосуды глаза на внедрение искусственного материала. Во-вторых, следовало найти новые методы стерилизации хрусталика. Но самое главное — необходимо было разработать новую конструкцию линзы. Святослав Николаевич к тому времени уже сделал в Чебоксарах шестерым пациентам первые пересадки хрусталика, но считал их неудачными. Это был так называемый хрусталик Данхейма: линза фиксировалась на одной петле, вставляемой в переднюю камеру глаза. Однако выяснилось, что петля периодически касалась роговицы и травмировала ее. Возникали осложнения.

— Правда ли, что Лена Петрова, девочка, которой Федоров первой имплантировал искусственный хрусталик, до сих пор носит эту линзу?

— Нет, у нее начались проблемы с роговицей, и мы поменяли хрусталик Данхейма на линзу нашей конструкции. Среди тех шестерых был еще мальчик Саша. У него действительно долго оставалась эта линза. Но Федорова не устраивали возникающие осложнения. К тому времени голландский офтальмолог Бинкхорст разработал другую конструкцию искусственного хрусталика: так называемую клипс-линзу. Так же как клипса к мочке уха, эта линза прикреплялась двумя парами капроновых петель к радужке глаза. Святослав Николаевич тут же написал Бинкхорсту письмо, и тот откликнулся. Пришло не только письмо — в конверте лежала линза. Правда, вставлять в глаз ее было нельзя: в письме лежало предупреждение, что она бракованная, у нее слишком короткие петли.