Итоги № 14 (2013)

В Америке, между прочим, уже на первом году меня чуть было не выгнали из ординатуры с формулировкой: «За склонность ставить диагноз, основываясь на интуиции, а не на строгом анализе всех лабораторно-клинических данных». Лечить по интуиции у них страшное преступление, потому что это главный источник ошибок. Ну поставил ты три раза правильный диагноз на слух и на глаз, а сто пятьдесят тысяч раз не поставил. Вот откуда берутся у врачей персональные кладбища.

— Тогда надо изменить систему подготовки врачей и переписать все наши медицинские учебники, в том числе и принадлежащие перу вашего дедушки — академика АМН Мясникова Александра Леонидовича, не так ли?

— Ничего не надо переписывать. Надо взять за основу западные учебные материалы, этому и учить. А вот когда получишь свою твердую тройку, станешь профессионалом, настоящим врачом, пожалуйста, читай Мясникова — осваивай высокое медицинское искусство. Тогда можно. И если мы научим всех правильно работать хотя бы на примитивном уровне, то получим огромную экономию. Та же гипертония. Чем мы ее только не лечим! Но мало кто из практикующих врачей знает, что самое эффективное средство от гипертонии — гипотиазид, копеечное лекарство.

— Мясниковы — фамилия медицинская. Все ли родственники разделяют ваши взгляды?

— Один младший брат анестезиолог, другой хирург. Но реформаторский дух только у меня. Это, видимо, от дедушки.

— От основоположника советской кардиологии и личного врача Иосифа Сталина академика Мясникова?

— От другого дедушки, от турецкоподданного. Еще в двадцатые годы отца моей матери как иностранца выслали из советской России. Объявился он уже в конце шестидесятых, был виноделом, имел в Анкаре свою фабрику. Мы никогда не встречались, но, судя по всему, именно его гены не дают мне покоя — как Остапу Ибрагимовичу Бендеру.

— Так вы полуянычар?

— Получается, так. Вспыльчивый, но отходчивый... И кардиология — это тоже наследственное. Моя специальность мне очень нравится, в медицине она считается аристократической. Хотя, как и большинство выпускников советских медвузов, я сначала стал специалистом и только потом врачом.

— В смысле?

— Отучился в ординатуре, еще два года — в аспирантуре, досрочно защитил кандидатскую и уехал работать в Мозамбик. Вот там и понял, что я еще не врач.

— И как вас туда занесло?

— Мои запросы росли параллельно с запросами всех советских людей, а за границей платили чеками, вот и поехал в Мозамбик врачом геологической партии. И сразу же попал на войну. Если в Москве я занимался, так сказать, возвышенными вещами — ядерной кардиологией, радионуклидной диагностикой и тому подобным, то в Мозамбике пришлось взять в руки справочник практического врача. И практика эта выглядела примерно так. На пандус госпиталя въезжает машина, из которой выгружают тела, а ты, как та гиена, ходишь и сортируешь их на мертвых и живых. Мой первый пациент вообще был с оторванными ногами. Не знал, что делать... В другой раз привозят человека с семнадцатью штыковыми ранениями — бандиты остановили автобус и нашли у него книжку, как организовывать колхозы. В дело пошли штыки. По идее он уже давно должен был истечь кровью, а он, зараза, лежит, разговаривает... Таким ситуациям нас тоже не учили. Война научила. И лечил, и оперировал. А на всякий случай обзавелся таким же браунингом, как у Гаврила Принципа, застрелившего эрцгерцога Фердинанда. Уметь стрелять и держать в доме оружие там считалось нормой жизни.

— Приходилось применять?

— Расскажу, как ребята попали в плен. Наша геологическая партия работала на изумрудном руднике. Все сибиряки, все с оружием, все хорошие охотники. А там как было. До шести утра каждую ночь идет война. Но в тот раз и после шести стрельба не прекратилась. Ребята стоят на крыльце столовой и видят, что наши защитники из ФРЕЛИМО лихорадочно стаскивают с себя форму и голышом ныряют в кусты, а из других кустов вылезают боевики РЕНАМО. Несколько наших от греха подальше ушли в домик, так его буквально изрешетили. А по столовой сначала выстрелили из гранатомета, а оставшихся увели в плен. Мы с переводчиком не попали в эту заварушку только потому, что накануне уехали из поселка в город. И я до сих пор убежден: двадцать вооруженных человек вполне могли бы отбиться, однако начальник решил, что советских не тронут...

После геологической партии я работал в госпитале. В городе другая ситуация. Там все разбросаны по кварталам: где два живут человека, где три, поэтому надо было сильно думать, прежде чем открывать ответный огонь. Сидишь тихо, могут и не заметить. Начнешь отстреливаться, тут уж точно никуда не деться.

— Зато чеки, магазин колониальных товаров «Березка», двойной оклад...

— Это было. Но и война была, и наши люди реально гибли. Если не от пули, то от малярии, причем в большом количестве. Кроме того, сложная бытовая обстановка — света нет, воды нет, еды нормальной тоже нет, антисанитария.

— Англичане как бывалые колонизаторы в этих случаях используют универсальное дезинфицирующее средство — виски.

— Виски тоже не было, зато был самогон. Однажды мы нашли самогон даже там, где, возможно, не ступала нога белого человека. В общем, желтая жаркая Африка, цивилизации никакой, однако геологи решили и здесь раздобыть выпивку. Отловили аборигена, посадили его в газик и поехали. Я за рулем, трава два метра высотой, ничего не видно, только бампером наугад раздвигаешь заросли. Наконец выезжаем на поляну и буквально натыкаемся на хижину. У ограды лежат черные тела, думал, убитые, присмотрелся — мертвецки пьяные. Заходим внутрь и видим первобытный самогонный аппарат в натуральную величину. На углях стоит глиняный чан литров на двести, из него выходит бамбуковая трубка, а на конце соломинка, по которой в тыкву, напоминающую сосуд, сливался заветный продукт. Исходный материал — цветки ореха кешью, запах и вкус отвратительные, крепость — градусов двадцать пять. Я употребить этот напиток не отважился.

— Русский человек выпивку найдет повсюду, это понятно. А как же с изумрудами?

— До нас на изумрудном руднике работали немцы. Но когда местные бандиты, или повстанцы, называйте как хотите, пообещали им отрезать все, что возможно, они дисциплинированно собрались и отбыли. Но мы же советские люди, нам партия приказала разведать по просьбе наших мозамбикских друзей места на руднике, где можно поставить фабрики! А кроме того, здесь же нашли еще какие-то редкоземельные ископаемые, и в приватной беседе нам сказали, что если мы наберем таких минералов мешков шесть, то долг Мозамбика перед СССР будет полностью погашен. И вот прибыли. Первое, что вижу, — часовенку из бетонных плит с вкраплениями драгоценных камней, внутри — бетонный стол, а на столешнице изумрудами выложен огромный крест. Картина впечатляющая! Уже потом в отвалах я намыл немало изумрудов. Ювелир их огранил, получилась небольшая баночка. Но с переездами она где-то затерялась. На память сохранился только кварц с изумрудными друзами, но большой ценности, к сожалению, он не имеет. Еще как-то нашел золотой самородок, выдернул травинку — блестит между корешков. Но моему приятелю повезло куда больше. На охоте он случайно перевернул ногой с виду булыжник, оказалось — аметист или что-то наподобие. Под впечатлением от такой находки я потом тоже немало камней попереворачивал, но все без толку.

— Что мы все о камнях! Вот говорят, будто настоящие африканцы очень грациозный народ, чего про афроамериканцев не скажешь...

— В Анголе действительно. Особенно женщины. Ты ее окликнешь, обернется — неподражаемая стать! Но непрерывные роды, болезни, и все это куда-то уходит. А вот в Мозамбике свои эстетические понятия. Стачивают зубы на конус, что у них это считается красивым, делают на лице не только татуировки, но и шрамы. Причем шрамы определенной формы указывают на принадлежность к племени людоедов.

— И таких приходилось лечить?

— Конечно, и каннибалов, и бандитов. Там не спрашиваешь. К тому же, пока работал в поле с геологами, я был единственным врачом на всю округу. А вообще-то вопреки советским мифам в душе мы больше расисты, чем европейцы. Пропагандировали дружбу между народами, а сами жили изолированно. Например, европейские дети росли вместе с черными детьми, мы же своих старались на улицу не выпускать.

— А из Африки сразу в Париж?