Итоги № 34 (2012)

— Вы отталкивались от новостной хроники?

— Конечно, я слежу за событиями мексиканской войны с наркомафией. Но фильм я снял по мотивам книги Дона Уинслоу. Главной сложностью было сплести графики всех актеров в единое расписание. Я очень доволен актерским составом. У меня заняты Джон Траволта, Бенисио Дель Торо, Сальма Хайек. И трое молодых талантов в главных ролях — Аарон Джонсон, Тейлор Китч и Блейк Лайвли. Все они заняты, востребованы. Сущая мука свести их в нужный момент на площадке. Ведь студия отвела мне всего 58 дней на съемки. Пришлось, как фокуснику, жонглировать графиком, чтобы не попасть в цейтнот. Нервное дело, а впрочем, на каждом фильме это так.

— Такое ощущение, что вы впервые в своей карьере решили поиграть с жанром вестерна путем его иронической стилизации.

— Я решил совместить несовместимое. Солнечно-пляжное, курортное южнокалифорнийское кино с крутым и мрачным триллером в стиле нуар. Вестерн действительно проявляется в последней трети фильма. Я вдохновлялся «Дуэлью под солнцем» Кинга Видора с Грегори Пеком и Дженнифер Джонс. Я смотрел его ребенком и был потрясен: формат «синемаскоп», яркие цвета, перестрелка в пустыне, романтика гибельности. И, конечно, на меня сильно повлияли Серджо Леоне и его «спагетти-вестерны». А еще Сэм Пекинпа. Когда я вернулся из Вьетнама, одним из первых фильмов, которые я увидел, была «Грязная дюжина». Я люблю такое кино.

— Основной сюжетный конфликт — между могущественным и агрессивным картелем мексиканской наркомафии и небольшой независимой калифорнийской наркоартелью. Вы явно симпатизируете своим, американцам...

— Калифорния — рай для независимых наркофермеров. Ребята, которые раскрутили в Калифорнии этот бизнес, все так грамотно структурировали и модернизировали, ну просто Стивы Джобсы и Биллы Гейтсы по части культивирования конопли.

— Но ведь это преступный бизнес, жертвами которого в одной только Мексике стали десятки тысяч людей.

— Вы говорите о жестокости криминалитета? Да, она существует в этом регионе испокон веку. Не только в Мексике, но и в Гватемале, Гондурасе, Сальвадоре. Там все смешалось — и беспощадность католической инквизиции, и суровость традиций ацтеков. Но не нужно забывать, что США приложили руку к кровавой вакханалии. В конце 60-х годов президент Никсон объявил войну наркомафии. Но война эта только обогатила коррумпированных чиновников. Так бывает всегда, когда неправедная власть берется за праведное дело. Так было во Вьетнаме, Ираке, Афганистане. У американского Агентства по борьбе с наркотиками жутко раздутый бюджет. Тюрьмы переполнены. Вся цепочка, включая персонал тюрем, прокуроров, судейских, адвокатов, все зарабатывают, отщипывая долю от наркотрафика. В то же самое время мы вбухиваем огромные деньги в Мексику и другие страны на борьбу с наркомафией. Эти деньги попадают в коррумпированные властные структуры и исчезают. То есть коррупция главенствует по обе стороны границы. Объявляют войну четырем картелям, проходит время, а их, чертовых картелей, уже семь.

— Так что, признать войну проигранной?

— Нельзя тупо запретить наркотики. Америка уже запрещала алкоголь в 20-е годы. И что из этого вышло? Мафия окрепла, разжирела на сухом законе, а когда эту глупость отменили, пустила щупальца в игорный бизнес, проституцию, ну и так далее. Я считаю, что нужно декриминализировать большинство наркотиков, перевести эту проблему из сферы судебно-уголовной в сферу медицины и сохранения здоровья. Наша тюремная система никак не лучше, чем в России или Китае. Но безвинных людей в американских тюрьмах гораздо больше. За решеткой томится огромное число молодых ребят, которых загребли за один несчастный выкуренный «косяк». Они никого не убили и ни на кого не нападали. Тюрьма им ломает жизнь, и они выходят на свободу уже глубоко антисоциальными и озлобленными типами. Большинство из них — чернокожие. Только что вышла новая книжка, и в ней доказывается, что нынешнее количество афроамериканцев в тюрьмах сравнимо с числом рабов в пору рабовладения в Америке. Полный кошмар! Мы лидеры свободного мира, где самая большая доля несвободного населения. Каково?! Тем самым мы нарушаем Восьмую поправку к Конституции США, которая запрещает жестокие и необычные наказания.

— Можно спросить: на съемочной площадке травка была настоящая?

— Мы не могли принести настоящую, потому что наши продюсеры — огромная корпорация, Universal. Так что мы все-все заказывали в бутафорском цехе. Каждый лепесток конопли на экране — фальшак.

— Кто-то из журналистов назвал ваш фильм «одой кайфу»...

— Если помните, я когда-то сделал фильм о Джиме Моррисоне и группе «Двери». В кайфе нет ничего дурного, это составная часть жизни. Иногда улетаешь высоко, иногда падаешь низко. Жизнь есть жизнь, и я вовсе не моралист, чтобы осуждать кого-либо за привычку получать удовольствие, если оно не сопряжено с насилием и ущербом для здоровья других.

— Вы участвовали в войне во Вьетнаме. Насколько тот опыт вам важен сегодня?

— Та война была сущим идиотизмом. Я ненавижу, когда Америка впадает в идиотизм. Мы делаем глупость за глупостью, влезая во все военные конфликты. Себя загоняем в тупик, режем золотого гуся, который нам дарован нашими предками. Наша внешняя политика в полном дерьме, начиная со Второй мировой войны. Кстати, я хочу делать фильм об этом. Давайте сменим тему, а то я заведусь и буду говорить десять часов без остановки.

— Почему вы снимали на пленку, а не на «цифру»?

— Истинный крест, пленка лучше, что бы вам ни говорили. Цифровая проекция очень недурна, но пленка лучше. Чтобы это оценить, нужен хороший проектор. На дерьмовом проекторе разницу не ощутишь.

— Ваш новый фильм полон жестокостей и убийств, как и другие ваши фильмы, в первую очередь «Прирожденные убийцы». После недавней стрельбы в кинотеатре в Колорадо вновь заговорили о влиянии кино на насилие в обществе. Вы согласны с этим утверждением?

— Меня всегда интересовали люди, их взаимоотношения, механизм возвышения, власть. Сюжет «Дикарей» — игра в кошки-мышки, цель которой обладание властью. Насилие всегда было, есть и будет составной частью этой игры. Оно в нашей природе, в крови, в рефлексах. В «Прирожденных убийцах» мы сказали это отчетливо и выставили насилие на всеобщее обозрение. Нельзя отрицать факт существования насилия только потому, что нам оно не нравится. Показ насилия следует связывать с моральной позицией и социальной ответственностью. Я всегда был противником избыточного, самоигрального насилия. Мой герой Бен решает бороться с недругами. А как бороться без насилия? Бен цитирует любимого Будду: есть времена, когда только насилием можно предотвратить большую беду.

— В финале вы тоже играете со зрителем в кошки-мышки...

— Только очень прошу, даже требую, не раскрывайте финал будущим зрителям. Скажите только, что героиню похитили, но дальше ни слова.

— Хорошо. Скажите только, очень необычным финалом вы отвешиваете поклон Тарантино?

— Нет, Тарантино не входил в уравнение. Я вдохновлялся книгой Уинслоу, она замечательная. Мы ее немножко дописали, и ответ на вопрос, могут ли трое жить вместе одной дружной семьей, даем именно в финале.

— Есть ли граница в показе насилия, которую нельзя переступать?

— Она непостоянна, эта граница. У нас состоялось три тестовых просмотра — два в США, один в Англии. Часть публики шокировали жестокие детали. Но мы ничего не стали менять. Что же, мир жесток. Я видел фотографии реальных расправ картеля — они ужасающи, хочется отвести глаза. Мы могли бы показать, например, как жертву засовывают в бочку с кислотой и растворяют. Но мы не хотим отвращать от экрана публику и поэтому показываем далеко не все. Жизнь страшнее любого кино, помните это. А страх в кино можно показывать по-разному. Я веду зрителя лабиринтами складов и казематов наркомафии. Там темно и страшно. Но самый большой страх — заглянуть в глаза злодеям Бенисио Дель Торо и Салмы Хайек и увидеть в них холодную, циничную опасность, которая грозит тем, кто осмелится бросить им вызов. Вы, русские, понимаете такое кино, где невозможно измерить глубину падения человеческой морали. Ведь сегодня вновь наступило время Достоевского.