Итоги № 35 (2012)
Шрифт:
— Мне рассказывали об этом. Что тут поделаешь? Я советовался с моими адвокатами, они порекомендовали мне не суетиться: все равно в Москве с авторскими правами ничего не докажешь, только тяжба обойдется в копеечку. — Даниэль Лавуа картинно разводит руками и обреченно роняет их вниз — актер всегда актер. — А по большому счету я даже благодарен тем, кто, не представляя меня, раскручивал в России мои песни. Отчасти благодаря этому у меня сегодня такая известность в вашей стране.
— Что правда, то правда. Вот и во время вашего единственного концерта в Москве перед роялем образовалась целая баррикада из цветов, принесенных вашими поклонницами и поклонниками...
— Моей популярностью в России, как понимаю, я обязан прежде всего триумфу в вашей стране музыкального спектакля «Нотр-Дам де Пари» — «Собор Парижской Богоматери». Я пел в нем партию влюбленного священника Фролло... Честно говоря, и не думал выступать в рок-опере. Но когда автор либретто, замечательный квебекский поэт Люк Пламондон, песни на слова которого я давно пою, позвонил мне и предложил приехать
— Ришар Коччианте, автор музыки «Нотр-Дам», рассказывал мне, что вас единственного приняли в труппу без прослушивания. Вам приятно пользоваться таким авторитетом в мире эстрады?
— На самом деле нет никакого такого единого мира эстрады. Есть профессионалы и все остальные. Лучшие же певцы на радио не звучат и на телевидении не показываются. Дефилируют в эфире в основном посредственности... К сожалению, это всеобщая тенденция, так происходит во всех странах. Спросите почему. Формально потому, что самобытные, оригинальные певцы, прежде всего поэты, авторы-исполнители, не нравятся широкой публике. Людям так промыли мозги массовой культурой и рекламой, что они уже не знают сегодня, что хорошо и что плохо. Дело в том, что вкус не дается человеку с рождения, он кропотливо воспитывается. А когда человеку с малых лет втолковывают по всем эфирным волнам и с экрана компьютера, что черное — это белое, и ни в коем случае не наоборот, чувство прекрасного, заложенное в каждого индивидуума природой, атрофируется, пропадает и формируется так называемый массовый вкус.
— Как говорил русский писатель Виктор Шкловский: «Трудно объяснять вкус дыни тому, кто всю жизнь жевал сапожные шнурки».
— Примерно так... Песня вовсе не легкий жанр, как порой считается. В ней главное — слово, образное, продуманное и прочувствованное, а понимание поэзии требует от человека труда, напряжения. Нынешняя публика, привыкшая порхать по верхам, к этому мало способна. Вот и получается, что сегодня властвуют простенькие мелодии с прилипчивыми припевами и простенькими словами, которые при всем желании поэзией не назовешь. У менеджеров от эстрады это почему-то называется популярной мелодией. О необходимости содержательного текста они даже и не говорят.
— Эра засилья попсы, иначе и не скажешь...
— Попса? Я уже слышал от русских коллег это странное и такое гадкое слово. Мы живем в мире настоящей цензуры на радио и телевидении. Во Франции, в Соединенных Штатах, в Канаде — везде в так называемом цивилизованном мире. В эфире прокручивают только песни в исполнении похожих друг на друга молодых людей, без конца участвующих во всевозможных «звездных академиях» и «фабриках талантов». Одни и те же бесцветные дилетанты с их пошлыми рефренами крутятся по всем волнам по двадцать раз в день. Остальные же певцы практически исчезли, словно они уже и не существуют. Впрочем, эти циничные псевдоакадемии прекрасно соответствуют образу нашего времени. Эпохи фастфуда и торжества денег... Песня всегда была одним из наиболее ярких отражений общества, а вот уже четверть века мы говорим об эстраде не иначе как о шоу-бизнесе. Даже поэзия сегодня превратилась в бизнес.
— Ваш единственный концерт в Москве вы начали со знаменитой песни «Дни долины», по-современному аранжированной и вошедшей в ваш новый альбом. Помнится, там есть такие слова: «Бывают удивительные дни, когда метисы выходят на тропу войны и когда ветер приносит к нам в долину голоса предков. И я слышу язык, мощный, как мой отец-лесоруб, и прекрасный, как моя танцующая мать...»
— Эта песня о моей погибающей Манитобе. Век назад в моей родной провинции восемьдесят процентов населения говорили по-французски. Наши предки, лесорубы и торговцы лесом, составили с индейцами удивительную нацию. А сегодня мы, метисы, оказались в собственном же доме экзотическим меньшинством. Тот язык Рабле и Гюго, которому меня обучали благородные монахи-иезуиты, практически уничтожен, выдавлен англоамериканцами. И самое страшное: нас заставляют думать и действовать по-американски — все рационализируется ради денег... Почему шестидесятые годы считаются в Канаде да и во всем западном мире золотой порой для песни? Да потому, что радиоканалы были открыты для всех певцов, и для серьезных тоже. Радиокомпании не гнались за рекламой и профитом любой ценой. На одной и той же волне можно было услышать и забойный рок, и поэзию Бориса Виана и Лео Ферре. Сегодня же все перекупают большие конгломераты радио и телевидения. Прежде всего американские. Господи праведный, что они творят с нашими радиостанциями в Квебеке! Скупают их десятками, пучками, а потом унифицируют: больше половины контента изготовляется в штабе холдинга и распространяется по региональным подразделениям... О свободном творчестве мечтать не приходится.
— И как же вы, автор-исполнитель, казалось бы, некоммерческий, выживаете на этом фоне?
— Последним прибежищем для многих талантливых людей сегодня осталось радио. Точнее — редкие государственные или региональные каналы, не зависящие от прихотей рекламодателей. В Монреале я веду музыкальную радиопередачу. Она называется «Лавуа либр». Обыгрывается моя фамилия. Название позволяет жонглировать словами, его можно перевести и как «Свободный голос», и как «Открытый путь». Я ставлю моим слушателям такую музыку, которую они сегодня нигде больше не услышат. Например — Дмитрия Шостаковича, моего любимого композитора. И кроме того, читаю стихи. Не обязательно мои, нет... Правило такое: каждый
раз в передаче представляю по сборнику поэзии... Считаю своим долгом делать все, чтобы максимально большее число людей почувствовали себя причастными к прекрасному. К сожалению, значительная часть современной молодежи уже не имеет в душе тех струн, которые позволяют ощущать прелесть прекрасного языка, доставшегося нам от предков. Французский язык — вот наше главное богатство, которое надо умножать и защищать. Кстати, литературный русский язык, как говорят мои друзья-поэты, тоже находится сегодня под угрозой.— Как вы пишете ваши песни-поэмы? На компьютере?
— Ни за что! Кто понял жизнь, тот не спешит. Я пишу только ручкой. Двенадцать лет назад мне надо было послать письмо моему другу по обыкновенной почте, и я поймал себя на том, что не могу больше ничего наскрести от руки. Это было страшное ощущение... Теперь каждое утро я веду дневник, пишу как минимум две страницы хорошей ручкой, которую специально купил для этого. Письмо — это упражнение не только для руки, но и в первую очередь для ума. Таким образом я насыщаю мою жизнь. Дни прожитые не пропадают без следа, а остаются в памяти для меня и, возможно, для детей... Я ощущаю себя невероятно старым. Ведь меня учили чистописанию чуть ли не перьевой ручкой... Я стремлюсь продлевать время, чтобы не убыстрять ритма жизни и не терять вкуса к ней. В кино больше не снимаюсь, это для меня потеря времени. Гастролирую реже — устаю. Правда, весной будущего года непременно приеду со всей первой, оригинальной командой «Нотр-Дам» в Москву, чтобы вновь спеть вместе с Гару и Патриком Фьори, Элен Сегара и Брюно Пельтье... Это будет камерная версия рок-оперы — без костюмов и грима. Такая версия спектакля мне больше всего нравится. Музыка будет звучать не в записи, а вживую — в исполнении симфонического оркестра под управлением моего друга, известного композитора и аранжировщика Ги Сент-Онжа. Несколько лет назад мы уже представляли эту версию музыкального спектакля в Москве. С большим успехом, надо сказать... Надеюсь на удачу и в этот раз.
Один на всех / Искусство и культура / Художественный дневник / Кино
Один на всех
/ Искусство и культура / Художественный дневник / Кино
В прокате «Эволюция Борна»
В новом фильме взбунтовавшийся против экспериментов ЦРУ суперагент Джейсон Борн эволюционировал до мелькнувшего на экране монитора портрета Мэтта Деймона. Говорят, что в следующем фильме новой трилогии он вернется и станет разоблачать грязные и не слишком понятные секреты американской разведки уже вместе с новым героем борнианы — Аароном Кроссом (Джереми Реннер). Эта идея точно получше и пооригинальнее, чем в «Эволюции Борна». Раньше ни сага о Джеймсе Бонде, ни серия невыполнимых миссий Итана Ханта не допускали двух одинаковых главных героев на экране — все-таки агенты не мушкетеры, им положено быть одиночками и не верить призывам типа «Один за всех, все за одного». Но пока в первом фильме перезапуска франшизы герой по-прежнему один против всех.
Суть происходящего в «Эволюции Борна» можно описать по признакам подобия: фабульная схема похожа на «Идентификацию Борна», но только без амнезии героя, история про вирус — на вторую «Миссию», стробоскопический монтаж напоминает разом все фильмы последних лет про приключения агентов, а Джереми Реннер («Мстители») чем-то напоминает Джерарда Батлера. В общем, принцип известный: я тебя слепила из того, что было.
Тони Гилрой, сменивший в режиссерском кресле борнианы Пола Гринграсса, писал сценарии для всей предыдущей трилогии. Но там у него в качестве основы были хорошие романы Роберта Ладлема. После смерти писателя продолжать истории про Борна взялся Эрик ван Ластбадер и настрогал уже несколько книжек. Но Гилрой не воспользовался его серией, а сам сочинил историю, собрав в горстку сюжетные штампы. Понять его можно — отыгрывать снова и снова мотив потери памяти глупо. Найти что-то свежее — крайне трудно. А смысл такого кино вовсе не в сюжете, а в постановке трюковых сцен и спецэффектах. Так вот эта компонента картины не вызывает ни малейших нарицаний. К тому же авторы разумно дают передохнуть зрителю, замедляя скорость и показывая сверхкрупные планы (особенно если смотреть кино в формате IMAX) героев, чтобы продемонстрировать у них какие-то зачатки психологии. И вот тут удивительным образом оказывается, что Эдварду Нортону (он играет главу секретного отдела ЦРУ) и Рэйчел Уайс изобразить совершенно нечего, а Реннер как раз неплохо справляется с разными выражениями лица.
Что касается сюжета: если Борн разоблачал проект «Тредстоун», то Кросс — проект «Ауткам». Ну, тайны ЦРУ, ну, выращенные на чистой фармацевтике «универсальные солдаты», прикованные к конторе необходимостью принимать синие (интеллект) и зеленые (физкультура) таблетки. Ерунда для пятиклассников. Смешно, конечно, что герой изначально человек с очень низким IQ, после детдома прибившийся к армии и готовый отдать свое тело под эксперименты спецслужб, лишь бы обрести хоть какое-то подобие родителей, которые будут за ним следить, заботиться и говорить, что надо делать. Да и вирусолог Марта (Уайс) комический персонаж. Оставшись единственной выжившей в бойне, которую устроили в секретной лаборатории, она бесстрашно бросает всем, приехавшим к ней убивать или спасать: «Я научный работник!» И вот эта пара весь фильм мчится за чудодейственной дозой, которая навеки оставит Кросса в состоянии безупречной боевой машины. Расстреливает по дороге самолеты, волков, оперативников из ЦРУ, охранников тайных производств и азиата-терминатора.