Итоги № 7 (2012)

Разыскивается министр / Искусство и культура / Художественный дневник / Что в итоге

Разыскивается министр

/ Искусство и культура /  Художественный дневник /  Что в итоге

Президент сказал, что у него уже есть кандидат на пост министра культуры. Этот человек, по его мнению, должен быть деятельным романтиком. На самом деле одна из труднейших задач — сформулировать, каковы функции министра культуры и кто бы им мог стать. Более или менее очевидно, кто подходит на пост министра экономики, здравоохранения или обороны. Я бы назвал эту категорию — суперпрофессионал с широким кругозором. А вот у главного чиновника по культуре профессия не очень важна, зато кругозор должен быть подкреплен сложным набором качеств. Попробую сформулировать хотя бы некоторые.

Идеальный министр культуры должен суметь убедить общественность, что он лучше всех разбирается в том, что и без него понимают простые граждане. Ведь культура — это всеобщее достояние независимо от национальных, религиозных, образовательных, имущественных и прочих цензов. При этом он должен быть потрясающим плакальщиком, готовым переплюнуть в этом несчастных инвалидов, собирающих копейки в электричках. Его не должно смущать то, что приходится петь жалостливые песни в высоких кабинетах и с отчаянием хватать за рукав олигархов. Он должен в Министерстве финансов именно что выплакивать — выбивать могут только силовики — деньги на убыточную сферу, которую всякий нормальный финансист не считает достойной внимания. Министр культуры должен брать уроки политической хитрости у Макиавелли и Талейрана. Потому что ему придется в отчетах заворачивать в одну и ту же обертку государственного патриотизма разные художественные жесты и произведения. Распределяя деньги, он обязан творить чудеса, как самый настоящий святой. Несчастных семи хлебов (я имею в виду бюджет министерства) ему должно хватить, чтобы накормить целый народ. Ведя свою внутреннюю министерскую политику, ему придется сочетать несочетаемое — твердость следователя НКВД с дипломатической пластичностью. Иначе ему не выдержать натиска народных артистов, уверенных, что Минкультуры исключительно их личный спонсор. Он должен быть широко образован — от классики до авангарда. И даже в глубине души не считать, что «Черный квадрат» Малевича и писсуар Дюшана сделаны шарлатанами. Тогда он не будет требовать ареста создателей невинной картины «Целующиеся милиционеры». И самое главное — идеальный министр должен лично, а не по разнарядке любить искусство и всю ту многомерную сферу культуры, за которую ему придется отвечать.

Конечно же, это штрихи к портрету недостижимого идеала. Но все-таки многие, кто занимал в прошлом этот пост, хотя бы нескольким критериям соответствовали. Одни умело отстаивали интересы министерства в Госплане и Минфине, как Демичев, другие нежно ворковали на ухо советским властителям, как Храпченко. Кто-то блистательно выступал с речами и занимался международным сотрудничеством, как Швыдкой. Была даже такая исключительная фигура, как Фурцева. У нее было чутье — и политическое, и человеческое. Она разбиралась в людях. Поэтому ей не мешало то, что при своей любви к искусству она его совершенно не понимала. Сегодня никого подобного среди возможных кандидатур я не вижу. И поэтому заранее огорчен тем, что ошибка в выборе неминуема. Многие при этом говорят, что культурой в принципе невозможно управлять. Неправда. Культурой не только можно, но и должно управлять. Это очень сложная сфера, без которой государство рухнет. На мой взгляд, романтика тут ни при чем. Сейчас лучше всего, чтобы министром стал даже не деятель культуры, а продвинутый, умный и тонкий бизнес-менеджер.

Вечный странник / Искусство и культура / Спецпроект

Вечный странник

/ Искусство и культура /  Спецпроект

Владимир Спиваков — о законах улицы, праве сильного и ручном таракане, про скрипку-инфарктницу и коллег-стукачей, о том, как закосить от службы в армии на высоком международном уровне, об отце Александре Мене и его благословении, о «Виртуозах Москвы», которых вдруг потянуло на Запад, а также о том, что чувствуешь, когда лавры проносят мимо тебя

Наивно мечтать о неспешной беседе с президентом Московского международного Дома музыки, худруком и главным дирижером сразу двух коллективов — Национального филармонического оркестра России и Государственного камерного оркестра «Виртуозы Москвы». Владимир Теодорович давно живет и перемещается в пространстве в темпе presto. Это интервью собиралось по кусочкам. Начинали мы разговор в Белокаменной, продолжили на европейских гастролях НФОР где-то между Мюнхеном и Штутгартом, а заканчивали уже по телефону то ли из Турции, то ли из Бельгии...

— Расскажите, Владимир Теодорович, как вы не стали Мстиславом Леопольдовичем.

— Действительно, учиться музыке я начинал на виолончели. Но инструмент оказался для меня очень тяжел. Я ведь родился в конце войны, а мама, как и все ленинградцы, голодала в блокаду. В августе 1942 года она была на вошедшем в историю концерте в филармонии, когда впервые исполнялась Седьмая симфония Шостаковича. Зал заполнился битком, мама слушала музыку стоя... Командующий Ленинградским фронтом Говоров приказал на время концерта подавить огонь вражеских артиллерийских батарей и сам приехал на премьеру... Много позже, уже в шестидесятые годы, когда родители решили перебраться в Москву следом за мной, папа нашел нам квартиру на улице Маршала Говорова и сказал маме: «Катюша, ты должна обязательно ее посмотреть. Это все-таки далековато от центра». Реакция мамы была мгновенной: «Никаких просмотров! Переезжаем. Говоров — святое имя для меня...»

Так вот. Возвращаюсь к виолончели. Силой и статью в детстве я не отличался. Пошел явно не в отца, высокого, атлетически сложенного, в молодости работавшего грузчиком в одесском порту. В славном городе у моря жило много нашей родни. Пока Одессу не оккупировали немцы и не развезли евреев по концлагерям. Правда, не всех. Моего прадеда вместе с прабабушкой повесили на люстре в их собственной квартире... Отец ушел на фронт добровольцем, был тяжело контужен, ранен. Помню шрам у него. Папа брал меня с собой на первомайские демонстрации и нес на руках, а я обхватывал его шею и чувствовал под пальцами рубец... После выписки из госпиталя отца комиссовали, он работал старшим мастером на Уфимском авиазаводе, где выпускали двигатели для бомбардировщиков. Располагалось предприятие в городе Черниковске. Там папа и познакомился с мамой. Ее эвакуировали из Ленинграда, она устроилась пианисткой в клуб «Ударник» на моторном заводе. Мамины родители, кстати, тоже родом из Одессы, а в музыкальной школе она училась с Эмилем Гилельсом. Как говорится, «бывают странные сближения».... Мама до конца жизни оставалась превосходной пианисткой. Однажды я подошел к двери нашей комнаты и услышал, как кто-то вдохновенно играет концерт Шумана. Решил, что в гости заглянул знакомый музыкант. Мне и в голову не пришло, что за роялем мама, которой в ту пору было уже далеко за семьдесят. Первые уроки музыки я получил именно от нее.

После Победы, в конце 45-го, мы вернулись в Ленинград. Мама устроилась преподавателем в музыкальную школу. Я часто ходил с ней, поскольку жили мы бедно, няню позволить себе не могли, а дома оставаться было не с кем. Пока мама работала, я блуждал по классам, забредая в те, где звучала заинтересовавшая меня музыка. И как-то само собой получилось, что в 1953 году я начал учиться в музыкальной школе. Правда, в десятилетку при Ленинградской консерватории меня не приняли. В анкете я указал, что папа работает врачом-диетологом, а тогда на слуху было дело «врачей-отравителей», и приемная комиссия предусмотрительно решила не связываться с неблагонадежным абитуриентом. Я занимался в районной музыкальной школе на Петроградской стороне. Виолончель выбрали родители, почему-то им нравилась мысль, что сын будет играть на таком красивом и солидном инструменте. Однако через несколько недель я попросил подобрать что-нибудь полегче. Остановились на скрипке. Но и на ней первые месяца три у меня не получалось почти ничего, хоть плачь! А потом я услышал, как старшеклассник играл моему учителю Борису Крюгеру «Размышление» Чайковского. Впечатленный, пришел домой и по памяти подобрал мелодию на скрипке. Когда на следующем занятии Крюгер сказал маме, что, по-видимому, я безнадежен, она возразила: «Сейчас Вова сыграет фрагмент «Размышления», и вы, Борис Эммануилович, измените мнение». После моей игры Крюгер на секунду задумался и сказал: «Пожалуй, что-то в нем все же есть...» С этого все и началось. Первый концерт я дал в восемь лет. Вышел на сцену, положил скрипку на рояль и... деловито подтянул коротковатые штаны. Зал лег от хохота, а я, как ни в чем не бывало, бодро исполнил «Мазурку» Баклановой, откланялся и ушел за кулисы. К третьему классу меня все же перевели в школу при Ленинградской консерватории...

— Еврейский мальчик со скрипкой — это диагноз или судьба?

— Лучше Миши Жванецкого не скажешь, у него есть замечательное определение: человек, играющий на скрипке, автоматически становится евреем... А если говорить серьезно, еврейская тема у нас дома никогда не поднималась. Родители не знали идиш, отец был коммунистом, причем убежденным, прошел войну и не раз подчеркивал, что на фронте антисемитизма не могло быть по определению, мать — блокадница, а это понятие вненациональное. Мы часто меняли квартиры, одно время жили на улице Короленко, где соседка по коммуналке Лидия Львовна, из бывших дворянок, приобщала меня к русской поэзии. Интеллигентная до рафинированности тетя Ляля обожала стихи, помнила наизусть Блока, Бальмонта, Северянина, Мережковского... Потом мы перебрались на улицу Союза Печатников, и уже Анна Ефимовна кормила меня тюрей — борщом с размокшим, превратившимся в кашицу хлебом. Это заменяло нам и первое, и второе, а сама Аннушка стала для меня кем-то вроде Арины Родионовны. В блокаду она потеряла зубы и ничего твердого разжевать не могла. Зато замечательно рассказывала сказки, которых знала много, и водила меня на службу в Никольский собор. Анна Ефимовна в храме все время повторяла: «Страх Божий! Страх Божий!» Я спросил: «А что это?» В ответ услышал: «Люди боятся потерять Господа, остаться без него...» Не помню, чтобы кто-нибудь хоть раз поинтересовался моей национальностью. Да, в детстве мне приходилось драться, но уж никак не из-за пятой графы в анкете. Вот представьте: идут по Матвеевскому переулку прилежные мальчики со скрипочками, возвращаются из музыкальной школы, а им навстречу — местная шпана. Как не отлупить маменькиных сынков? Били нас регулярно, как теперь говорят, метелили конкретно. В конце концов мне это надоело, я решил защищаться. Школьный учитель физкультуры посоветовал записаться в секцию бокса при Институте Лесгафта. Так и сделал. Года три тренировался, даже в соревнованиях участвовал, юношеский разряд получил... Может, и дальше занимался бы спортом, но мой профессор Юрий Исаевич Янкелевич был против всего, что мешало и отвлекало от музыки. Пришлось бросить спорт, но я благодарен боксу хотя бы за то, что он пару раз спас мне жизнь.