Итоги № 7 (2013)
Шрифт:
— На момент постановки я оказался в больнице. А когда вышел, то увидел, что концепция радикально изменилась. Спектакль был испорчен. Религиозные акценты были смещены, молитвы урезаны. История получилась уже несколько не о том. Но шел 1981 год, я был уверен, что моя вещь никогда не увидит свет, будет похоронена. Поэтому смирился. И все равно спектакль сработал, как разорвавшаяся бомба.
— Текст к «Юноне» написал Андрей Вознесенский. Вы тесно с ним общались?
— Мне кажется, это был очень мудрый человек. Он блестяще умел эпатировать и заводить публику, поскольку был не только поэтом, но и потрясающим актером, оратором. Филигранно владел интонацией, читая свои стихи. Когда мы были в Америке, его очень смешно пародировал Джозеф Папп, постановщик знаменитого
— Почему?
— Он серьезно заболел и вскоре умер. Это был настоящий рыцарь американского музыкально-драматического искусства, который не пережил падение Бродвея — не принял новые правила игры, не перестроился. Мюзикл стал просто частью шоу-бизнеса. А ведь когда-то мог бросить вызов обществу. Сегодня избегают ставить острые спектакли. Делают все красиво, с аттракционами, но не задевают душевные струны человека.
— А в России музыкальный театр может самоокупаться?
— Что значит — самоокупаться? Реклама в городе Москве стоит таких денег, которые ничто, конечно, не смогут окупить. На Западе существуют фонды и просто спонсоры. Есть так называемые ангелы, которые дают, ну, скажем, по 1000 долларов. Найдешь тысячу «ангелов», и у тебя первый миллион есть. Это просчитанная модель, она работает. Но в России ситуация совсем другая. Частные спонсоры неохотно финансируют культуру. Поэтому, кроме государства, рассчитывать пока не на кого. Идея создания своего собственного театра появилась у меня еще во второй половине 80-х, но не было помещения и средств. А для постановки мистерии «Литургия оглашенных» непременно нужна была площадка. Помещение нашли в одном из арбатских переулков, в подвале старинного дома... И вот осенью 1992 года появился Театр Алексея Рыбникова. Маленький, на 40 с небольшим мест, и поначалу частный. Отстраивать помещение и оснащать его техникой пришлось на деньги спонсоров. Тем не менее театр успешно давал спектакли в Москве и выезжал на гастроли в Америку. В период кризиса наступил временный перерыв в работе. Но в 1999-м театр возродился, причем в новом качестве и с новым названием. Он приобрел статус «Государственной творческой мастерской Алексея Рыбникова».
— Вернемся к высокому. Когда у вас произошел поворот в сторону религиозной темы?
— Еще когда ставили «Юнону» и цензура затушевала у меня религиозные моменты. Верующим человеком я был с детства. Но я знаю, что в искусстве нужно быть предельно осторожным с религией и ни в коем случае не навязывать своих позиций. Тем более что религия — это всегда конфликт. Скажем, христианство основано на конфликте. Христос говорил: «Я принес вам не мир, но меч».
— Значит, сегодняшний конфликт церкви и антиклерикалов предопределен?
— У меня в «Литургии оглашенных» есть место, где воспроизводится речь Маяковского на Всесоюзном съезде воинствующих безбожников. Там есть потрясающие слова: «Дореволюционные ихние собрания и съезды кончались призывом «С Богом!», сегодня съезд кончится словами «На Бога!». И начинается поход на Бога. Прямо из недр ада. Когда я писал эти сцены, думал: это уже в прошлом. А оказалось, желающих распять Христа и сейчас хватает. Все эти провокации с плясками на амвоне, сожжением крестов, поношением в прессе. Разве православные активисты ворвались в музей Дарвина, разломали там скелеты или что-то такое устроили? Церковь не занимает агрессивной позиции. Происходящему можно дать лишь одно объяснение: мне кажется, у них есть другая религия, и остальные религии им очень мешают. Потому что плясать на амвоне могут только
религиозные фанатики, атеисту это не нужно. Но недавно со мной произошла одна совсем не мистическая история, и я хочу, чтобы в интервью это прозвучало.— Пожалуйста.
— Недавно на YouTube появился ролик. На песню Карабаса к фильму «Приключения Буратино», которую я написал, был наложен визуальный ряд: патриарх Кирилл, прихожане, какие-то пасхальные виды. Мы сразу попросили убрать ролик. Они убрали, потом поменяли название и снова выложили. Уже не «Патриарх и Карабас», а «Карабас Барабас». И снова информация: музыка Рыбникова, слова Булата Окуджавы. И так по кругу: убирают — переименовывают — опять вывешивают. Я чувствую себя абсолютно бесправным. Считайте, что это мое публичное заявление.
— Сеть питается склоками, это типичный троллинг, за которым, по понятиям сетевиков, должен следовать флейминг.
— Понимаю. И хочу сказать одну парадоксальную вещь. Я в какой-то степени рад тому, что вокруг религиозных вопросов стало так горячо. Ведь для веры самое страшное — это когда все вокруг такое розовенькое, тепленькое, вообще никакое. Теплохладное. А когда происходит столкновение, вера возрастает в тысячи раз. Верующим сегодня говорят: если хотите защищать свои права — вы не настоящие христиане, ведь христиане должны все прощать. А если вы христиане, молчите о своих правах. Ты или гражданин, или христианин — выбирай.
— История с YouTube — это проблема и авторских прав. Она вас волнует?
— В советское время за этим следили. Сегодня контролировать процесс централизованно невозможно, поэтому у меня есть свои юристы, которые следят за крупными правами, когда дело касается опер, балетов и спектаклей. А концертную деятельность, радио- и телеисполнение отслеживает РАО. Кстати, если посчитать, сколько денег заработала «Юнона и Авось» за эти годы, включая DVD и постановки, это огромная сумма. Но композитору достаются крохи. Львиную долю прибыли забирают прокатчики. В СССР все, что сочинил советский человек, становилось собственностью государства. И когда наступила свобода, то не затем, чтобы с этим покончить. Права авторам не вернули. Сегодня прокат частный, но прокатчики получили права не от авторов, а от государства, и забирают деньги себе. «Юнону и Авось» часто выпускают на DVD без моего ведома. Я обратился к ним. Мне ответили: «Мы заключили договор на приобретение прав у государства…» Такое у нас законодательство. Все, что создано при советской власти, автору не принадлежит. Сделанное нами продолжает продаваться в обход нас.
— Почему вы сегодня не пишете музыку для кино?
— Когда я писал для кино, это было моей творческой лабораторией. А сейчас, если не дай бог получится хорошая музыка, а фильм никакой, фильм умрет вместе с мелодией. Я не смогу вытащить из него свою музыку, чтобы она начала жить своей жизнью. Эти условия неприемлемы. Зачем мне сегодня писать для кино? Тебя нанимают за определенную сумму, чтобы ты обслуживал чужую идею, а я, слава богу, дожил до того времени, когда могу делать только свои проекты.
— Сегодня кинокомпозитор не может жить на гонорары?
— Кто как. Зрительский спрос на фильмы упал, бюджеты понизились, деньги в кино не вкладывают, как раньше. Экономят на чем угодно, в первую очередь на музыке. Закажут написать несколько музыкальных кусков и потом используют во всех сериях без дополнительной платы. Договор с композитором абсолютно кабальный: он отдает права на музыку навсегда, ее можно использовать как угодно, хоть для рингтонов.
— Поэтому вы вернулись в театр?
— У меня много разных планов. Мы сняли несколько фильмов-концертов с моей симфонией «Воскрешение мертвых», отсняли наш спектакль «Юнона и Авось», делаем из него фильм. В моем театре ставим спектакль «Хоакин» — это ремейк рок-оперы «Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты» с текстом Юлия Кима и Игоря Кохановского. Сейчас это актуальная тема: приезжают гастарбайтеры работать в какой-то большой город — в данном случае Хоакин приехал в Сан-Франциско. И все заканчивается трагедией. Вот такая гремучая смесь.