Иван-Дурак

Иван летел с крутой горы, и брызги снега обжигали его лицо, сердце замирало от страха и острого, пронзительного счастья…

Как в детстве, он вернулся домой уже затемно, весь извалянный в снегу, жена обметала его куртку веником, а потом он обметал ее шубу и отдирал с нее снежные комья, а потом мать поила их глинтвейном, чтобы они согрелись, и кормила жареной курицей, картофельным пюре, квашеной капустой и солеными груздями. Ощущение счастья никак не желало покидать Ивана. И это было волшебно… А уже поздно вечером Иван с женой отправился на прогулку по заснеженным улочкам, с редкими фонарями, с деревянными домиками, похожими на декорации к фильмам о провинциальном бытии, с купеческими особнячками, с нарядными церквушками, очевидно, недавно отреставрированными, со скудненькой иллюминацией. Иван заглядывал в окна — еще с детства была у него такая привычка, ему все хотелось подсмотреть чужую жизнь. В окнах сияли огнями елки, мерцали экраны телевизоров. А жена вдруг сказала: «Посмотри, какие звезды! В Москве нет таких звезд!». «Там точно такие же звезды, ты же знаешь. Просто в столичной суете нам некогда на них смотреть. Мы их не замечаем», — ответил Иван и тоже посмотрел на небо. А потом Иван долго целовал жену. А потом они замерзли и почти бегом устремились домой, к теплу, но по дороге Иван несколько раз успел повалить жену в сугроб, и один раз позволил ей повалить себя. И им было весело, и они хохотали как безумцы, и Ивану даже подумалось, что, может, и зря он уехал из этого тихого городка, ведь здесь он чаще всего и бывал счастлив.

Утром мать заявила:

— Молодежь, хотите не хотите, но сегодня на обед к нам приходит Александр Васильевич, а после обеда он дает нам урок рисования. Возражения не принимаются, — добавила она, заметив смятение и зарождающийся протест на лице сына, — это приказ. В конце концов, не так уж часто мы видимся, и не так уж часто я отдаю тебе приказы.

Александр Васильевич азартно собирал натюрморт, как когда-то это делал в художественной школе: на круглый столик накинул кусок атласа цвета незабудок, поставил заварочный чайник кипенно-белого фарфора, чайную чашку, три зеленых яблока и серебряный подсвечник. Иван тут же вспомнил, как все ученики в классе следили за созданием натюрморта и тут же оценивали, сложный он или простой. Этот натюрморт был средней сложности: трудность для Ивана представляли только переливчатые складки атласа.

— А у нас сейчас какой урок? — спросил Иван своего бывшего учителя, — живопись или рисунок?

— Живопись, живопись, — ответил он, — будем писать акварелью. Краски и кисти извольте получить у вашей матушки.

Иван окунал кисть в пол-литровую банку с водой, которая обрела уже мутный зеленовато-синеватый цвет, смешивал краски на листе бумаги, который служил ему палитрой, и наблюдал за окружающими. Александр Васильевич был умиротворен — он был занят любимым делом. Мать была сосредоточенна и серьезна — будто экзамен сдавала, будто, если она плохо его сдаст, то есть рисунок получится неудачным, двое любимых мужчин станут хуже к ней относиться. Жена неумело держала кисть, акварель брала густо, как гуашь, мазки делала мелкие, осторожные, неуверенные — она очень старалась, даже язык высунула, как незабвенная Машка. Иван улыбнулся — впервые за долгие годы это воспоминание не кольнуло его обидой…

Это всегда удивляло: только что был чистый лист бумаги, и будто бы вдруг на нем появлялись сначала легкие карандашные линии, а потом цвет, объем. Будто бы из ничего рождается красота. Ивана это завораживало. Хотя и понимал он, что происходит это чудо вовсе не вдруг — он сам творит это чудо, своими собственными руками. Вот и сейчас, когда на листе бумаги заиграл переливами голубой атлас, тускло заблестел фарфор, зеленые яблоки осветили резкой яркостью нежный, пастельный натюрморт, он, как в детстве, снова удивился этому волшебству, а потом подумал, что это ведь никакое не волшебство, это просто творчество. Творчество! Создание нового маленького мира, пусть и ограниченного форматом листа бумаги. И ведь все, что нужно для того, чтобы быть настоящим творцом — найти время, кисти и краски — и все. Все! И ты испытаешь восторг созидания. Или даже созидателя. Создателя? Наверное, это происходит, когда пишешь книги, музыку, строишь дома, делаешь ремонт, лечишь больного, передаешь свои знания ученикам, рожаешь ребенка. А чем он, Иван, занимался всю свою жизнь? Продавал алкоголь. Да, он заработал достаточно много денег, но было ли это созиданием? Он продавал людям радость и даже эйфорию, расслабление и веселье, но одновременно он спаивал людей и вредил их здоровью. Иван всегда утешал себя тем, что он просто продает алкоголь, а вот покупать его или нет, уже дело каждого. Разумеется, он был заинтересован в том, чтобы товар, который он продает, покупали. Собственно, суть его трудовой деятельности именно к этому и сводилась. И все же. И все же он никого не заставлял покупать насильно. Иван был уверен, что он прав в этом своем убеждении. То есть с моральной и нравственной точки зрения он не усматривал в своем бизнесе ничего предосудительного, а вот созидание… Его не было. У него даже до сих пор не было собственного ребенка. Страшился он ответственности и потери некоторых свобод, к которым привык за долгую уже свою жизнь. Во время этих невеселых размышлений Иванов натюрморт начал утрачивать прозрачность и воздушность, в нем появились резкость и драматизм в сочетании цветов. Иван остановился, вздохнул, взглянул с любопытством на работу матери — она рисовала, как ребенок, это редкий дар, многие художники стремятся к такой манере письма, только у них ничего не выходит, а у матери вот получалось. Взглянул на натюрморт Александра Васильевича — как всегда чистые цвета, плавные переходы от света к тени, точные линии — классика жанра, все правильно. Слишком правильно. Нет божественного огня. Может, поэтому старый учитель и не стал великим художником. Впрочем, судя по всему, он был доволен своей жизнью, а значит, он в любом случае состоялся как личность, нашел себя. Иван даже поймал себя на том, что он завидует этому немолодому уже провинциальному художнику. У него не было денег, больших амбиций, но не было и завышенных ожиданий от жизни, не было и разочарований — он был намного счастливее Ивана. Жена… Ну, она рисовать решительно не умела. Умудрилась затереть бумагу почти до дыр. За такие рисунки в художественной школе ставили тройки, да и то исключительно из жалости — не принято было в этой школе ставить двойки. Хотя дети с такими способностями к рисованию, как у жены, конечно, в этой школе и не учились. Это только в музыкалку можно насильно отправить ребенка без слуха и без голоса, а тут совсем другое дело — без каких-то хоть минимальных способностей здесь делать было нечего. Ну и бог с ним, что жена совсем не умела рисовать, и ни к чему ей это, и хуже она от этого не становится. Нисколечко.

Первым свой натюрморт закончил Александр Васильевич — профессионал все-таки. Вышел во двор покурить. Следом завершил работу Иван, потом мать, а потом уж и жена. Вернулся Александр Васильевич, пахнущий дешевыми сигаретами. Как когда-то разложил не успевшие подсохнуть рисунки на полу и начал разбор полетов. Похвалил Иванову жену за усердие, Иванову мать — за всегдашнюю непосредственность и монохромность, почти невозможную в акварели. А самому Ивану он сказал:

— А руки-то помнят, мальчик мой. Они все помнят. Талант! Талант! Какая цветовая драма разворачивается на твоем чайнике! Тут у тебя не какой-нибудь заурядный мещанский натюрморт, тут у тебя прямо шекспировские страсти.

— Ага, быть или не быть? Кризис среднего возраста во всей красе, — ввернула мать и усмехнулась. — Вот ведь жизнь: сначала дети быстро растут, потом — взрослеют, а потом и быстро стареть начинают. Не успеешь оглянуться, а твой ребенок, который еще позавчера под стол пешком ходил, уже весь седой.

— Спасибо, мама, — ответил Иван сухо. В его голосе звучала обида.

— Не обижайся — ты пока еще только взрослеешь, — мать обняла Ивана. — До старости тебе еще далеко.

— Драпировка у тебя получилась совершенно чудесная, — задумчиво сказал Александр Васильевич, обращаясь к Ивану. — Обычно, когда возвращаются к живописи спустя много лет, навыки утрачиваются. А тут смотри-ка: два капризных материала — акварель и атлас, а ты справился — и блеск ткани передал, и легкость, и цвет.

Иван почему-то от этой похвалы пришел в ярость. Захотелось порвать на мелкие клочки этот свой чертов рисунок и сломать что-нибудь из мебели. Впрочем, он почти ничем себя не выдал. Только спросил раздраженно:

— Что, заманили меня в ловушку? Довольны? Теперь я согласно вашему коварному плану должен все бросить: свой бизнес, свою привычную жизнь и начать рисовать как одержимый, чтобы наверстать упущенное? Зачем вы все это затеяли? Зачем вам все это надо? Чтобы удовлетворить свое тщеславие? Вам обидно, что ни один из ваших учеников не стал гениальным художником? Что полотна ваших учеников не скупают коллекционеры, что их не выставляют в галереях, что они не экспонируются в крупнейших музеях мира? Но это ваши неисполненные желания, ваши мечты, ваши рухнувшие надежды! Я-то здесь причем?! У меня своя жизнь! Свои надежды и мечты! Почему я должен исполнять ваши?

— Не кипятись, Ваня, не кипятись! Ты прав, ничего ты мне не должен. Мы с твоей мамой затеяли этот урок рисования всего лишь как забаву, как развлечение. Я даже не вполне понимаю, почему ты так разгорячился, хотя и догадываюсь. — Александр Васильевич вздохнул. — Ты, разумеется, и дальше можешь жить так, как жил, и никто тебя ни к чему ни принуждать, ни даже подталкивать не будет, но! Но после сегодняшнего эксперимента ты вспомнил, каково это — рисовать, ты вспомнил запах акварели и бумаги, ты вспомнил, что чувствуешь, когда рисуешь. Я могу поспорить, что ты, покрывая бумагу цветными мазками, ощущал себя творцом. Я ведь угадал? — Иван смущенно кивнул. — Так вот, Ваня, теперь ты знаешь, что твой талант никуда не делся, он по-прежнему в тебе есть. И что из этого следует? А из этого следует, что теперь у тебя есть выбор — оставить все как есть или изменить свою жизнь, если тебе этого захочется. Теперь ты точно знаешь, что ты это можешь. Путь перемен — непростой путь, но часто он ведет к себе. К истинному Я, которое мы в силу различных обстоятельств часто утрачиваем. Я же вижу, Ваня, что не все так благополучно в твоей душе, хоть и выглядишь ты вполне преуспевающим.

— Ах, оставьте, Александр Васильевич. Такие тонкие материи я готов обсуждать только со своим психотерапевтом, которого у меня нет и к которому я, разумеется, никогда не пойду. А знаете что? Давайте-ка чайку попьем, а потом вы еще один натюрмортик соорудите. Я, пожалуй, еще поупражняюсь. Мне понравилось. Да и все равно заняться тут больше нечем. Тут либо пить и много есть, либо рисовать. Ох, не знал я, Александр Василевич, ох, не знал, что вы такой хитрец! Просто змей-искуситель! А прикидывались-то тихим интеллигентным человеком! А-я-я-й, как можно?

Поздно вечером Иван надел джинсы и теплый, не слишком дорогой, вполне демократичный свитер, который он специально взял в поездку, чтобы никого не шокировать в провинции, и направился к своему другу детства. Жену он оставил дома наедине со своей мамой, телевизором и глянцевыми журналами.

Гришка Ильин класса с пятого мечтал вырваться из родного городка, сбежать, уехать. Он был одержим этой идеей. Иван не помнил, чтобы он хоть раз слово доброе сказал о городе, в котором жил: все ему было не то, все не так, и хуже, чем эта дыра, по его словам, места на земле не было. Но по иронии судьбы в этой дыре Гришка и застрял на всю жизнь. Собственно, встречаться с ним Иван не хотел — слишком уж они теперь разными стали. Иван боялся, что им даже не о чем будет поговорить, но все же пошел — Гришка был женат на Леночке Зиминой, которую Иван трепетно любил с девятого до середины десятого класса. В общем-то, он мог бы любить ее и дальше, только вот лучший друг — Гришка Ильин увел ее у Ивана. Сейчас-то Ивану было уже все равно, он давно уже решил для себя, что ему тогда крупно повезло, и Гришка на самом деле избавил его от многих проблем, но тогда, после двойного предательства, Ивану пришлось очень не сладко. Друг давно был прощен, но он уже не был другом. Так, бывший одноклассник, к которому Иван иногда заскакивал попить пивка во время своих редких приездов в родной городок. Несмотря на кратковременность связи, которая в большей степени носила платонический характер, хотя Ивана это и не вполне устраивало, Леночку Зимину он включил в свой список женщин, которых он некогда любил. Так что он непременно должен был с ней увидеться и выяснить, не нуждается ли она в незамедлительном спасении. Когда Иван ехал в родной город, он, собственно, планировал разобраться здесь с тремя любимыми женщинами: своей матерью, Леночкой Зиминой и Светкой Калмыковой, непутевой, легкомысленной пионервожатой, совратительницей малолетних, которая первой приобщила его к радостям секса. Мать по его наблюдениям счастлива как никогда: она на старости лет умудрилась найти свое призвание и новую любовь. Так что в спасении она явно не нуждалась, разве что в материальной и эмоциональной поддержке. Было у Ивана искушение со своими подростковыми увлечениями не встречаться — Петр Вениаминович давно не появлялся, и жила в Иване отчаянная надежда, что этот загадочный демон-конферансье про него забыл. Но надежда эта была слишком зыбкой и, по большому счету, безосновательной — по всему родительскому дому были рассыпаны знаки, которые даже, скорее, походили на инструкции по дальнейшим действиям. Одни надписи на материнских полотнах чего стоили. Так что идти к Гришке и Ленке было совершенно необходимо.

Иван зашел в супермаркет — не идти же в гости с пустыми руками. Магазин был вполне современный: большой, с тележками, камерами хранения, чистый, светлый, на прилавках помимо стандартного набора продуктов встречались и деликатесы. Иван был приятно удивлен — не ожидал он такого разнообразия от захолустного провинциального супермаркета. Отметил про себя, что теперь, пожалуй, в родном городе уже можно жить с известным комфортом: пусть тут не стало намного чище, по-прежнему было мало фонарей, зато появились такие вот отличные магазины, на многих домах висели спутниковые антенны, по улицам ездили дорогие машины, хотя, надо признать, сами дороги были разбитыми, как и в старые добрые времена.