Иван-Дурак

Вечером следующего дня Иван встречал Верочку у входа в музей с лучезарной улыбкой на лице и с коробочкой в руках. В коробочке были новые очки. Когда девушка надела их, Иван понял, что деньги свои он потратил не зря: поработал доброй феей для страшненькой Золушки — превратил ее в настоящую красавицу. Иван даже и предположить не мог, что Верочка хороша до такой степени. Ну и что, что пока ему еще не удалось воспользоваться этой красотой. Все еще будет. Иван был в этом уверен. Сегодня он, наконец, решился вывести Верочку в приличный ресторан. Выглядела она отменно. Правда, Иван испытывал некоторое беспокойство: не начала бы она снова читать свои стихи. Это было бы совсем не комильфо.

За ужином Верочка снова после первого бокала начала выражать свои восторги по поводу творчества Цветаевой и Ахматовой, после второй приготовилась было приступить к чтению своих виршей, но сегодня Иван был во всеоружии — он был без машины, поэтому тоже имел возможность поглощать вино, а посему был чрезвычайно смел и дерзок… Так вот, как только самодеятельная поэтесса возвела очи к небу, набрала воздуха в грудь и совсем уж было собралась приступить к декламации, Иван, придав своему лицу самое восторженное выражение, приник к Верочкиным губам. Она была так удивлена, что даже не сопротивлялась. Впрочем, и на поцелуй она не ответила. Губы ее были плотно сжаты. Иван не мог понять, то ли она напугана, то ли не умеет целоваться? Когда он оторвался от Верочки, она еще несколько секунд сидела с ошалевшим видом, а потом прошептала: «Как это было прекрасно!». Ивану целовать сжатые губы не слишком понравилось. Он предложил выпить за их первый поцелуй и продолжить. Верочка зарделась, но возражать не стала.

— Губки нужно приоткрыть и пустить мой язычок в свой ротик, — проворковал Иван, прежде чем снова прильнуть к губам Верочки.

Она оказалась талантливой ученицей. После ужина Иван с Верочкой долго гуляли по городу и запойно целовались под луной. Иван чувствовал себя мальчишкой, подростком, а Верочка, напротив, взрослой женщиной — она ведь целовалась впервые в жизни, но стеснялась в этом признаться своему кавалеру. Что касается самого кавалера, то тело его настоятельно требовало продолжения банкета, в том смысле, что чего-то большего, чем поцелуи, а разум рекомендовал не спешить с этим — ведь так можно насмерть перепугать неискушенную девушку, а то и вовсе отвратить от себя. А у Верочки кружилась от счастья голова, ноги подкашивались: она была пьяна — от вина, от губ Ивана, света луны и дурманящего запаха цветущих лип, что несся над городом. Возле Верочкиного подъезда Иван в последний раз поцеловал ее, пожелал спокойной ночи и отбыл восвояси. Дома ему пришлось посмотреть фильм для взрослых, чтобы как-то унять зов своего тела. Уснул он вполне довольным и удовлетворенным. Верочке повезло значительно меньше — она рыдала почти до рассвета. Дело в том, что характер Верочкиной мамы с того времени, как она вступила в так называемый бальзаковский возраст, начал стремительно портиться. Не то, чтобы она раньше отличалась ангельским нравом, но приближение старости еще более озлобило ее. К тому же эти вечные болезни. Верочка не осуждала ее, но находиться рядом с матерью становилось все тяжелее. Вот и сейчас… как только девушка зашла домой, мать с перекошенным от бешенства лицом обрушилась на нее с руганью.

— Где ты шлялась? — кричала она. — Ночь на дворе, а она шарахается неизвестно где! Мать волнуется! С матерью чуть инфаркт не случился, а ей и дела нет! Я ее растила, кормила, поила, ночей не спала, и никакой благодарности! Ты бы морду свою сейчас видела! Прям лоснится, как у кошки сытой! Ты там чем занималась-то? Блядствовала? Ни стыда у тебя, ни совести! Ээххх! Дрянь ты, бессовестная! Шалава подзаборная! Вырядилась! За что тебе, скажи на милость, барахла-то накупили? За секс, небось! Так у вас, у молодежи, разврат-то называется?

— Мама! — выкрикнула Верочка, — не смей так со мной разговаривать! Мне уже двадцать четыре года! Я имею право на личную жизнь!

— Ах, право ты имеешь! — мать завелась еще сильнее. — Вот когда свой дом у тебя будет, тогда ты и право будешь иметь! А пока ты в моем доме живешь, будь добра, соблюдай мои правила! А знаешь, что это значит? Никаких гулянок до ночи и никаких мужиков! Не хватало, чтобы принесла мне тут в подоле неизвестно от кого! А не нравятся такие правила — пошла вон! Иди на все четыре стороны!

— Ну и уйду! — взревела Верочка, повернула ключ в замке, открыла дверь и уже выскочила, было, в подъезд, но в этот момент мать, схватившись за сердце, со стоном сползла по стене на пол.

— Вызывай скорую, Верка, — запричитала она, — ой, плохо мне! Вот ведь до чего мать довела!

— Мама, мама, что с тобой? — лепетала Верочка. Та в ответ лишь стонала. Девушка помогла матери подняться, довела до дивана, уложила, укрыла пледом, потянулась уже за телефоном, чтобы вызвать врачей, но мать ее остановила:

— Не надо скорую-то, вроде полегчало. Принеси мне чаю сладкого, да и спать ложись. И потише там! Вечно я из-за тебя не высыпаюсь.

Когда Верочка вернулась из кухни с чаем, мать уже сладко спала. Девушка рухнула на свою узкую скрипучую кровать и разрыдалась. За этим упоительным занятием ее и застал рассвет. С первыми лучами солнца она, наконец, заснула.

А утром матушка проводила на работу свою растерзанную, заплаканную дочь словами:

— Жду тебя дома к девятнадцати ноль-ноль и не минутой позже.

— Но, мама, — пыталась было возразить Верочка.

— Ты, разумеется, можешь и задержаться, но в этом случае ты рискуешь обнаружить здесь мой хладный труп. Хотя разве тебя волнует, что матери может быть плохо! Ты же выросла! У тебя же теперь своя жизнь!

— Мама, не начинай! Хорошо, я вернусь в семь. — Верочка снова готова была разрыдаться, ведь сегодня она должна была встретиться с Иваном. Ей так этого хотелось.

Глава двадцать вторая

Иван тоже мечтал снова увидеть Верочку. Более того, он намерен был увидеть ее сегодня совершенно голой, ибо, как ему казалось, существует множество предпосылок к тому, чтобы, в конце концов, добиться своей цели — то есть затащить ее в постель. Он набирал Верочкин номер, полный самых радужных предчувствий, и что же он услышал в ответ:

— Ваня, извини, у меня сегодня не получится.

— А что случилось? — спросил он разочарованно.

— Я не могу тебе сказать, но, поверь, у меня действительно есть серьезная причина. Правда, никак не могу сегодня. — Голосок совсем печальный.

— Я тебя чем-то обидел?

— Нет, что ты. Вчера был самый счастливый вечер в моей жизни.

— Тогда я совсем ничего не понимаю.

— Ванечка, ты здесь совсем ни при чем. Так сложились обстоятельства.

— И когда же я смогу тебя увидеть?

— Я не знаю, пойми, я не знаю! — сдавленное рыдание. Короткие гудки.

— Черт подери! — воскликнул Иван, обращаясь к стене в своем кабинете. — Не девушка, а чума! Да я не перед одной бабой так не скакал на задних лапках! Да я таких красоток укладывал в койку одной левой! А эта? Кикимора кикиморой! Я из нее человека сделал, а она теперь, видите ли, не знает, когда сможет уделить мне пару часов своего драгоценного времени. Да кого она из себя возомнила, эта музейная крыса, питающаяся поэзией? Никогда! Никогда больше я не наберу ее номер! Ноги моей больше не будет в этом идиотском музее!

Вечером следующего дня Иван стоял у порога музея, сжимая в потных от волнения руках пакет с самой лучшей косметикой, которую только удалось найти в этом городе, и поджидал Верочку. Он был намерен во что бы то ни стало объясниться с ней и добиться свидания. Она вышла в каком-то стареньком своем платьице, в стареньких же босоножках. Только волосы были прежние — огненно-рыжие, да и очки были те, что купил ей Иван. Вот и все, что осталось от преобразований, которым подверглась в последние дни Верочка.