Иван Кондарев

— Неужели мои бессвязные мысли произвели на тебя такое впечатление? Для настоящего марксиста они уже дело прошлое, а для меня — развлечение; в них я нахожу особого рода эмоции, — сказал Кондарев, когда они вышли на улицу.

— Нет, ты говорил серьезно. По лицу было видно, что это твои сокровенные мысли. А с ними я не могу согласиться.

Кондарев молчал, борясь с болью, нараставшей в раненой ноге.

Вдоль главной улицы выстроились взводы жандармов. На площади сгрудилась кавалерия. Около казино был выстроен в каре эскадрон, прибывший на подмогу местному гарнизону. Из окон домов и с балконов выглядывали горожане.

Когда друзья подходили к клубу, мимо них пронеслась пролетка околийского начальника. Хатипов спешил встретить дружбы за городом.

35

Клуб был полон, все окна распахнуты. Юноши из гимнастической группы упражнялись на коне. В киоске у входа продавались газеты и партийная литература. Там расположился инвалид Харалампий.

Как только Кондарев появился, инвалид поторопился выйти из-за прилавка.

— Я уж подумал, не попик ли какой отрекся от Христа и явился к нам, — заявил он, крепко пожимая Ивану руку. — Говорил я тебе — сбрей бороду, не идет она тебе! После Маркса и Энгельса никому нельзя отпускать бороду, даже Янкову. — Харалампий весело подмигнул и глазами показал на сидящего в глубине клуба Янкова, окруженного коммунистами постарше. Среди них Кондарев заметил высокую фигуру Корфонозова.

— Торговцем стал?

— Барыш — в общую кассу. А я тридцать один день в месяц при деле, — ответил Харалампий.

Кондарев направился было к стулу, чтобы сесть, но многие уже заметили его и, окружив, стали поздравлять с выздоровлением.

— Слыхал про подвиги нашего мужичья? — сказал Харалампий, когда Кондарев наконец уселся. — Дубины в ход пустили, браток!

— Он думает так же, как ты, — заметил Сотиров.

К Кондареву подошли те, что стояли возле Янкова. Кесяков сердечно пожал ему руку. Янков улыбнулся и, чуть-чуть склонив крупную, внушительную голову, прогудел красивым баритоном:

— Ого, наш герой поправился!

Янков с несколько преувеличенной любезностью пошутил насчет кондаревской бороды. В его больших глазах Кондарев прочитал смущение и стыд — ведь Янков советовал не вмешивать авторитет партии в историю с его арестом, пока следствие не установит, что Кондарев действительно не замешан в убийстве доктора.

— Харалампий опять разводит демагогию, — сказал Янков, кивнув на инвалида, постукивавшего своим костылем.

— Меня же никто здесь не слушает, — ответил Харалампий.

— Выступаешь против окружных совещаний, ругаешься с товарищами.

— Я не против окружных совещаний. Окружные совещания не имеют ничего общего с этим вопросом. Просто я злюсь, когда слышу, как поносят дружбашей…

Янков презрительно махнул рукой.

— Что ж, по-твоему, нужно восхвалять исступление? Хватит! — сказал он.

Корфонозов устроился рядом с Кондаревым и внимательно глядел на него сквозь пенсне серыми, как мрамор, глазами.

— Похоже, ты на меня дуешься. Смешно, если ты думаешь, что это я во всем виноват!

Кондарев хотел ответить поуклончивей, но в это время в клуб ворвалась группа молодых людей с известием, что в город вступают дружбаши. Янков направился к выходу, за ним кинулись остальные; через минуту клуб опустел. Только Харалампий остался запереть помещение.

От клуба до главной улицы не было и трехсот метров. Кондарев шел медленно, опираясь на Сотирова.

Вдоль улицы цепочкой стояли жандармы. Слышались звуки духового оркестра, цоканье копыт, песни и крики.

Сотиров вывел Коцдарева на тротуар и встал рядом. Коммунисты повзбирались на лестницы и крылечки, чтобы можно было глядеть поверх солдатских голов. Все вдели в петлицы алые ленточки. Петр Янков, Тодор Генков и еще человек десять стояли у самого края тротуара. Из окон верхних этажей испуганно выглядывали мужчины и женщины. За дощатыми заборами и калитками мелькали дети и взрослые, слышался топот деревянных сандалий. Хозяин ближней лавчонки, опухший и белый, как стеариновая свеча, выбежал из дома и, проверив замки на закрытых ставнях, торопливо скрылся.

Показались дружбы с музыкой и знаменами.

Впереди всех на белом коне ехал огромный верзила в синей салтамарке и синих штанах. Широкая оранжевая лента пересекала его грудь. Высокая островерхая шапка была залихватски сбита набекрень. В руке он держал бич, сплетенный из воловьих жил.

— Тончоолу! Тончоолу из Тозлука! — послышался приглушенный шепот.

За крестьянским вожаком ехал на малорослой неоседланной лошадке знаменосец околийской дружбы. Древко упиралось ему в плечо, и знамя свисало над головой лошади, как громадный оранжевый крокус. За знаменосцем медленно катилась пролетка Хатипова. В ней сидели Минчо Керезов, Динов и сам Хатипов, что-то объяснявший спутникам. Те хмурились, очевидно не одобряя услышанное.

Лясковецкие цыгане играли вовсю: контрабас и барабан наполняли улицу грохотом и заглушали несущиеся из задних рядов песни и крики.

За музыкантами, рядами по шесть человек, следовали празднично одетые крестьяне. Так как лент для всех не хватило, в петлицах у многих были полоски оранжевой бумаги, вырезанные из афиш.

Когда первые ряды приблизились, среди коммунистов раздался смех. У некоторых крестьян в руках были большие мешки, а один тащил бог знает где подхваченную свиную голову.

Кто выстоит, в веках увенчан будет. А кто в постыдном беге бросят Свой боевой отряд, тот враг народа… —

пели первые ряды. Но сзади вдруг грянул какой-то марш, очень напоминающий народную песню. Эти люди не очень-то заботились о музыке.

Тяжело ступали по земле крепкие мужицкие ноги; расправив плечи, идущие то и дело поглядывали на шагающего сбоку молодца с черными, закрученными вверх усами. Этот крестьянин был так красив, что Кондарев не мог оторвать глаз от его мужественной фигуры и свободных, сильных и плавных движений. В одном ряду с ним шагал обожженный солнцем и иссушенный работой тощий мужичишка с русыми усами и ввалившимися щеками. Время от времени он подпрыгивал, чтобы попасть в ногу с красавцем, и по лицу его было видно, что он придает этому большое значение, как если бы шел в воинском строю. Его сосед время от времени выкрикивал что-то и жмурился — видно, был под хмельком и находился в блаженном состоянии победителя. Третий, пожилой и рассудительный селянин, выглядел скорее грустным, чем веселым. Среди идущих были и люди солидные, крепкие хозяева. Подпоясав могучие животы широкими поясами, они шли, белые от пыли, отдуваясь, обливаясь потом, но выступали важно, по-чорбаджийски, и не пели вместе со всеми, чтобы не уронить достоинства. Один такой толстяк ехал верхом на сытой лошадке, держа в руках куртку. Кое-где среди меховых шапок мелькали фуражки. Жители горных сел, более поджарые и подтянутые, шагали бодро и часто смеялись.

Некоторые крестьяне заговаривали с жандармами, по-отечески советуя им отправляться в казармы. В их словах не было ни злобы, ни гнева против этих наемников.

— Эй, ребята, шли бы вы к себе! Кто вас сюда пригнал?

— Не военное это дело, ребята. Дайте и нам, селянам, сказать свое слово в этом гнезде блокарей, — слышались голоса.

— Эй, поглядите-к а, чегой-то там написано?! — вдруг закричал один, показывая палкой на окно какого-то дома. — Да смотрите же!

— Блок! — сказал кто-то.

— Ах, мать твою! — И прежде чем жандармы успели задержать его, крестьянин прорвал кордон и изо всех сил двинул дубинкой по окну, в котором вместо стекла была вставлена обложка от школьного альбома для рисования.

Раздался дружный хохот. Солдаты вытолкали мужика обратно на мостовую, однако в суматохе человек десять сумели пробраться в ближайшую молочную и в одно мгновение опустошили все миски с кислым молоком.

— Коммуняги, идите к нам! — кричал какой-то дядька в фуражке, украсивший себя кроме оранжевой ленты еще и красной гвоздикой, торчащей из-за уха.