Иван Кондарев

— Редактором?! И поехал на сбереженные от жалованья деньги?

— Думай как хочешь! — Домусчиев равнодушно пожал плечами.

— Профсоюз дал тебе деньги!

— Никакого профсоюза нет, есть федерация, но и она существует лишь на бумаге, как придаток газеты. Я поддерживаю с Калинковым старые, чисто товарищеские связи. — Домусчиев снял шляпу и отер лоб ладонью. Анастасий поразился, увидев, как изменилось за последние годы лицо Домусчиева. Широкий лоб, от которого начинались густые прямые волосы, как непроницаемая стена, скрывал за собой его тайные мысли. Слегка вздернутый мясистый нос говорил о педантичности человека, который упорно преследует свои цели и умеет скрывать их. Красиво подстриженная бородка придавала лицу еще большую таинственность. Под правой скулой белел шрам.

— Ты всегда был загадкой, но все равно я не уеду, пока не раскрою ваших секретов, — сказал с угрозой Анастасий. — Куда ты поведешь меня средь бела дня? — спросил он, когда они оказались в конце улочки неподалеку от Арсенала. Впереди виднелись мост и трамвайная остановка.

— Ведь ты хочешь встретиться с Калинковым? К нему и пойдем… У меня нет никаких секретов. Я кончаю здесь медицинский, потому что в Париже не удалось, и представляю собой самого обыкновенного гражданина. — Домусчиев говорил спокойно, ничуть не рассердившись, сделав лишь небольшую паузу, которая не ускользнула от внимания Анастасия.

Они сели в трамвай. Анастасий с ненавистью глядел на спину Домусчиева. «Я разболтался, а он молчит, как чурбан. Попросили его, видите ли, и он не мог отказаться. А я-то думал, что он захотел повидаться со мной…» — злился он, упорно разглядывая стоявшего перед ним Домусчиева. Над белым крахмальным воротничком четко очерчивались его гладко подстриженные волосы. Светло-серый пиджак вспучился на правом боку, и Анастасий тотчас догадался, что там у него револьвер. Очевидно, Домусчиев вскоре сообразил, что пассажиры могут заметить у него оружие, и поэтому ухватился за поручень левой рукой, потом сел. Анастасий кипел от гнева. Как бесстыдно лжет ему этот человек! Если он отошел от движения и не участвует в экспроприациях, то зачем носит с собой револьвер? Ведь он обыкновенный гражданин, студент-медик. Уж не на банковские ли деньги сшит этот костюмчик?

Трамвай с грохотом проехал мимо деревянных бараков и редких домишек за речкой, свернул на улицу Патриарха Евтимия, к казармам с заросшим травой плацем. На Витошской улице вошли две женщины в сопровождении мужчин с военной осанкой.

На следующей остановке Домусчиев дал знак сходить. Они пересекли широкий бульвар, обсаженный по краям тополями, и вышли на улицу Парчевича. Домусчиев остановился перед домом с крытыми жестью башенками. Сбоку от дома был небольшой дворик.

— Можно войти через черный ход, но я хочу ввести тебя торжественно, — сказал он и отпер тяжелую дверь с цветными стеклами за железной сеткой.

В прохладном вестибюле с мозаичным полом пахло карболкой. Каменная лестница, на площадках которой стояли рядами лимонные деревца в кадках, вела на верхние этажи.

— Ты здесь живешь? — спросил Анастасий, пораженный буржуазным видом дома, особенно мозаикой и лимонами. Он воображал, что встреча с Калинковым пройдет где-нибудь в Ючбунаре. [54]

— Да. Калинков ждет нас наверху…

24

Жилище Домусчиева состояло из прихожей и большой солнечной комнаты, выходящих на улицу, отгороженных от остальных комнат на этаже, — его можно было сдавать как отдельную квартиру.

54

Ючбунар — рабочий квартал в Софии, известный своими революционными традициями.

Знаменитый террорист ожидал их, расположившись в старом кресле с зеленой плюшевой обивкой. На коленях у него лежала раскрытая книга, которую он сразу же отложил на стоящий рядом пуфик.

Анастасий вошел, исполненный презрения. Ему еще не доводилось бывать в такой обстановке, и она произвела на него ошеломляющее впечатление. Он был убежден, что анархисту не подобает жить в столь роскошной квартире. Быстро овладев собой, он сразу же сказал себе, что квартира эта лишний раз дает понять, куда пошли похищенные из банка деньги.

Встретившись взглядом с серыми глазами террориста, увидев его маленькие, прилепившиеся к черепу уши, Анастасий почувствовал, что его преклонению перед этим человеком приходит конец. Калинков походил на мукомола, приехавшего в столицу по своим делам. Он растолстел и приобрел самодовольную осанку здоровяка и преуспевающего дельца.

— Здравствуй, Сиров. Как живешь-можешь? — спросил он, протягивая Анастасию тяжелую мясистую руку.

— С каких пор народные герои стали жить среди кружев и мягкой мебели? — Анастасий оглядывал просторную, выкрашенную в темно-красный цвет комнату, кружевные гардины на окнах, трюмо и дамский секретер с выдвижными ящичками. На стене, над застланной вязаным покрывалом постелью, висели две фотографии: полковника в папахе и парадном мундире с аксельбантами и молодой женщины с высокой прической а-ля Мария-Луиза.

Калинков взглянул на Домусчиева, который только что положил на секретер свою шляпу и тросточку.

— Спроси у него — это он здесь живет? А ты как? Что нового в К.? — Калинков согнал улыбку, делая вид, что вопрос Анастасия его не касается. — Давно мы с тобой не виделись.

Анастасий сел на пуф спиной к двери и неохотно стал рассказывать о делах в провинции. Террорист слушал его с таким видом, будто ему все известно и он не ожидает услышать ничего нового.

— Наши здесь сколачивают платформы, программы и грызутся. Они против открытых выступлений, высказывают протесты против экспроприаций и прочую чепуху. Забывают, что террор бывает разный… «Эксы», но по большой… Я за такую тактику. — Калинков с трудом подбирал слова и произносил их отрывисто, будто отсчитывая. — Когда я прихлопнул юрисконсульта, все поняли: есть рука… которая не дрогнет… И дружбашн сразу же снюхались с коммунистами и буржуазными святошами. Такой гвалт подняли в газетах! — Калинков самодовольно улыбнулся с видом мальчишки, похваляющегося своими хулиганскими выходками. — Правду я говорю, Бочка? — Он подмигнул Домусчиеву, который расчесывал перед зеркалом бородку.

Анастасий нахмурился. Домусчиев, видимо, не собирался уходить, намереваясь присутствовать при разговоре.

— Террор — обоюдоострое оружие в борьбе. Если наряду с ним не вести пропаганду о его целях, террор будет только вреден, потому что буржуазная пресса сразу начнет играть на христианских чувствах мещанства, — сказал Анастасий.

— На слезливых старушек я не обращаю внимания. Главное — знать, где нажать… Обдумай план и не отступай от него… Первым делом ошарашь их, лиши их соображения! — Калинков хлопнул себя кулаком по колену.

— Это практическая сторона дела. Но и теоретическая не менее важна, и ее нельзя недооценивать. Налицо нехватка литературы. Посмотрите, что делают в этом отношении коммунисты, — заметил Анастасий, но Калинков нетерпеливо перебил его:

— Коммунисты?! Они задурили вам головы, потому и вы болтаете о платформах и программах… Есть денежки — будет и литература… Я никому не навязываюсь, я говорю: рискни головой, и станешь огромной силой! Остальное болтовня! — Он с сожалением, как взрослый на неразумного ребенка, поглядел на Анастасия и, встав, принялся ходить по комнате. — Там, вокруг газеты, собралось всякое бабье и философствует. Подавай им массы! Батраков захотелось, чтобы командовать и куражиться!

— Это принципиальный вопрос, — ответил Анастасий, имея в виду личный пример, и покраснел от стыда, потому что тут ему нечем было похвастать. — По-моему, пора снабдить народ книгами. Анархистское мировоззрение требует всесторонней начитанности, требует этических критериев. Нам нужны газеты, переводная литература. Нам не обойтись без издательства и типографии. Поэтому я обрадовался, когда узнал, что нашлись средства…

— Он узнал, что была совершена экспроприация банка, и приехал за деньгами. Решил издавать в К. литературный журнал, — пояснил Домусчиев.