Избранное

Литература, эта «археология души», замечает Андерш, «занимается раскопками»; она исходит из того, что «прошлое современно». Эта мысль выражена уже в предпосланных роману словах Фолкнера: «Прошлое не умирает, оно всегда остается с нами». Для Андерша это не декларация, не эффектный афоризм; художественное произведение, убежден он, «рождается из определенного исторического опыта и должно влиять на другой исторический опыт». Речь идет, таким образом, о высокой общественной миссии литературы: осмысляя прошлое, она призвана оказывать духовное воздействие на людей настоящего и будущего. Вынесенные в эпиграф слова делают еще более очевидным тот факт, что импульсом к «раскопкам прошлого» стали для автора настоятельно требующие решения ключевые вопросы современности.

События, разыгрывающиеся в октябре далекого 1944 года в маленькой эйфельской деревне, интересны и значительны сами по себе. Но, оказавшись спроецированными на день сегодняшний, они обретают новый, философский смысл. Представленный в романе «контрпроект» немецкой истории (то есть размышления о том, как могли бы повернуться судьбы Германии, Европы, мира, если бы немецкие офицеры вместо слепого повиновения «монстру» продемонстрировали чувство ответственности, оказав ему реальное сопротивление) выводит «проигрываемые варианты» за рамки событий «местного значения». Обращенный к людям наших дней роман требовательно напоминает о возможности и необходимости избавить человечество от новых трагедий.

Андерш сказал о себе: «Я не написал ни одной неполитической книги». Эти слова не следует понимать так, что в каждом из его произведений изображаются политические события. Имеется в виду другое: мировоззренческая позиция, четко выраженная и в произведениях, сюжетно весьма далеких от политики и касающихся самых частных сторон человечееКПй жизни. Читатель убедится в этом, прочитав собранные в настоящем томе рассказы Тематически многие из них связаны с тем же комплексом проблем, что и романы Андерша. Они повествуют о попытках человека обрести внутреннюю свободу в бесчеловечных условиях «третьего рейха», о ненависти к войне и фашистской диктатуре, о дезертирстве как прорыве к освобождению, о плене, избавляющем от нацистского рабства, о буднях «общества потребления», не снимающих с человека груза трудных решений. Снова и снова, как в рассказах «Любитель полутени», «Беспредельное раскаяние», «Cadenza finale», «Вместе с шефом в Шенонсо» и других, столь разных по материалу, сюжету, тональности, остро ставится вопрос о позиции человека перед лицом сложных, нередко трагических обстоятельств. Раскрывая лучшие стороны дарования автора, подлинный гуманизм его творчества, рассказы отличаются столь характерной для Андерша строгой сдержанностью, точностью в передаче оттенков, тончайших поворотов настроения, в изображении индивидуальных кризисов и душевных бурь. Писатель говорит тихо, не повышая голоса, но сказанное им волнует.

Андерш повествует о людях, остающихся чужими в их собственном неуютном мире. Желание его героев «уйти», вырваться из сковывающих обстоятельств никогда не равнозначно «бегству от жизни», а всегда есть «бегство в жизнь». Отзвуки этих мотивов слышны и в самой загадочной, артистичной новелле Андерша «Мое исчезновение в Провиденсе». Обращаясь к игровой форме, пародийно-детективному сюжету, автор вовлекает читателя в размышления о литературе, ее особенностях и назначении, о писательском мастерстве. Этот рассказ, выходящий за пределы традиционной для автора повествовательной манеры, раздвигает читательские горизонты ожидания по отношению к Андершу, показывая широту его творческих интересов и возможностей. Сознательная непроясненность, желание сохранить некую завесу тайны-дань избранному жанру. Опробуя разнообразные, непривычные повествовательные возможности, автор ставит, по сути, коренные вопросы, характерные для его творчества: поиск индивидуальной свободы, «альтернативных» вариантов бытия, бегство из подавляющей узости буржуазного существования, неприятие навязываемых норм и догм.

Новеллистический дар Андерша, глубина художественного анализа истории вновь подтвердились в его последнем, опубликованном уже посмертно, произведении — повести «Отец убийцы». Писатель заметил как-то, что, оглядываясь назад, человек чаще всего вспоминает лишь отдельные моменты собственной биографии-из них складывается цепь прожитой жизни. Об одном таком моменте и идет речь в повести, основу которой вновь составляет столь важная для Андерша мысль о «современности прошлого».

Мюнхенская гимназия, 1928 год. Четырнадцатилетний Франц Кин, автобиографический герой Андерша («мое второе «я»), попадает в драматическую ситуацию; заурядный, скучный урок греческого превращается для него в трудное жизненное испытание. В класс неожиданно приходит директор Рекс. Перед испуганными гимназистами возникает грозная, властная, устрашающая в своем холодном педантизме, в своем казарменном рвении фигура, воплощение муштры и бездуховности. Андерш легкими штрихами, без нажима, создает выразительный образ — лишенный гротескных черт, но оттого не менее опасный и бесчеловечный «учитель Гнус» новейшего образца, мелкий тиран, способный наносить непоправимые духовные увечья.

Перед нами специфически немецкая разновидность «воспитателя»- такие, как он, много десятилетий подряд калечили юные поколения, подавляя все яркое, самобытное, унижая человеческое достоинство своих подопечных, в тупом и злобном усердии готовили послушных исполнителей приказов, безропотное «пушечное мясо». В одном из эпиграфов к повести есть слова о немецкой школе, где систематически убивают душу ребенка. Перед нами развертывается картина такого «убиения души», грубого подавления личности подростка.

Андерш продолжает в своей повести богатую традицию немецкой гуманистической литературы, запечатлевшей этот процесс растаптывания личности, изображавшей формирование бездумных, не рассуждающих исполнителей приказов, — традицию, связанную с такими выдающимися именами немецкоязычной литературы XX века, как Т. Манн, Г. Манн, Г. Гессе, Р. Музиль, Э. М. Ремарк и др. Прусский учитель был прямым предшественником учителя нацистской школы, усердно снаряжавшего своих подопечных для будущей завоевательной «миссии». Когда-то Гитлер заявлял, что воспитает молодежь, перед которой содрогнется весь мир. Выйдя из школьного класса, одурманенные шовинистическими и милитаристскими идеями, уверенностью в своем расовом превосходстве, молодые немцы становились бездумными исполнителями воли фюрера. Для милитаризации и фашизации немецкой школы, развернувшейся после прихода Гитлера к власти, почва была подготовлена-«убиение душ» началось гораздо раньше, на уроках, подобных тому, о котором рассказал в своей повести Андерш.

Директор гимназии, почтенный специалист по классической филологии, демонстрирует циничное изуверство: правила грамматики превращаются у него в орудия пытки, а сам урок — в унизительный допрос, который приводит к печальному повороту в судьбе юного героя. Франц Кин становится жертвой Рекса не потому, что плохо выучил заданное на дом, а потому, что не желает подчиняться, приспосабливаться. В нем живет дух непокорства, а непокорство — в этом Рекс убежден — надо истреблять. К тому же с Францем Кином можно особенно не церемониться: его отец беден. Вот вступить в конфликт с кланом местных аристократов Грайфов, отпрыск которых на свой лад демонстрирует неповиновение, куда рискованнее.

В этой повести, как чаще всего у Андерша, смысл изображаемого выходит за рамки частного эпизода. И дело не только в мастерском раскрытии самого механизма насилия над неокрепшей душой, в точной передаче конфликта между личностью и буржуазным аппаратом подавления, воплощенным в фигуре Рекса. За камерной школьной драмой отчетливо вырисовывается общий политический и социальный климат Германии тех лет, уже характеризующийся грубым антикоммунизмом. Увидев у одного из гимназистов самодельную свастику на лацкане школьного пиджака, Рекс требует эмблему снять, но отнюдь не потому, что испытывает особую неприязнь к нацистской символике. Тут другое: если не распорядиться убрать свастику, то, может случиться, кто-либо из учеников заявится в класс «с советской звездочкой». И Франц Кин понимает: при виде красной звезды Рекс не удовольствовался бы приказом снять ее, тут последовали бы жестокие репрессии. Впрочем, Франц не знает в школе ни одного ученика или учителя, в котором можно было бы «заподозрить большевика», зато «апостолов свастики» в школе немало. Так скупыми, но четкими штрихами обозначена политическая атмосфера Германии конца 20-х годов, крайняя враждебность бюргеров к «красным», ставшая питательной почвой набирающего силу фашизма.

И все же «политической бомбой» делает эту повесть другое. Суть ее в том, что директора гимназии зовут Гебхард Гиммлер. Он отец убийцы, отец кровавого рейхсфюрера СС, одного из самых чудовищных преступников в истории человечества. «Характеристика «убийца» для Генриха Гиммлера слишком мягка», — комментирует Андерш. Это не просто особо опасный преступник, «он превосходил всех когда-либо существовавших истребителей человеческой жизни». Гиммлер-сын покажет себя позднее, но его зловещая тень как бы присутствует на страницах повести. А

Гиммлер-отец предстает как часть системы, в которую через очень недолгое время органически впишутся преступления его сына. Для читателя, вооруженного знанием истории, события выстраиваются в одну цепь и будущие злодеяния нацизма незримо вписываются в рамки маленькой школьной драмы. Будущее, о котором знает читатель, проецируется на изображаемое настоящее.

Автор ничего не упрощает, не пытается доказать, что у такого отца с роковой неизбежностью должен был вырасти именно такой сын. Было ли старому Гиммлеру «предназначено судьбой» стать «отцом убийцы»? — спрашивает автор в послесловии, обращенном к читателям. И признается, что не знает ответа, более того, что не стал бы рассказывать историю времен своей юности, знай он точно, как, каким образом «изверг и педагог связаны друг с другом». Вспомним размышления Андерша о «человеческой загадке»: он и здесь говорит о своем интересе к «незавершенным» фигурам. Если бы все было просто и ясно, замечает Андерш, было бы скучно писать.