Избранное
Шрифт:
Мы усаживаемся в углу. Антон говорит, что скоро нам будет легче: Штрик прогонит этого торвертера.
— Откуда у тебя такие сведения?
— Догадываюсь,— басит он.
Потом он рассказывает о положении на фронтах. Он слыхал, что наши форсировали Днепр; немцы вряд ли продержатся теперь больше года. Союзники высадились в Южной Италии. Очень возможно, что они в недалеком будущем подойдут к границам Австрии с юга.
Я слышал о высадке американцев еще неделю назад и жду, когда можно будет заговорить с Антоном о своем деле. Он просит:
— Ты так незаметно передавай эти
Я говорю:
— Все это, конечно, радостно, Антон, и подыхать легче, ког-
203
да знаешь, что за тебя отомстят, но… подыхать-то не хочется… особенно так… бесцельно.
Антон закуривает—я первый раз вижу его курящим.
— Знаешь,— продолжаю я,— почти все ребята, с которыми я сюда приехал, убиты, теперь очередь за нами, за мной, Виктором и Олегом, и вот я хотел просить тебя…— Встречаюсь с настороженным взглядом и поспешно доканчиваю: — Просить, чтобы ты принес мне три пайки хлеба. Это нам очень поможет.
Антон берет меня крепко за руку.
— Что вы задумали, Константин? — Взгляд у него становится давящим.— Ну?
— Антон,— отвечаю я, вдруг почему-то поняв, что он не одобрит нашего намерения, и поэтому решив не посвящать его в наш замысел,— мне нужно три пайки хлеба. Если можешь достать — достань, они пойдут на доброе дело; если нет, трудно— скажи прямо, я не обижусь, но мне они очень нужны.
— Ты что же это, не веришь мне?
— Верю, но сказать, зачем хлеб, не могу.
— Добро. Я сам кое о чем догадываюсь, мне Васек как-то упоминал… Хлеба нет. Доставать его, не зная для чего, тоже не буду. Тебя же прошу: если ты не шкуродер, обожди пару дней, с тобой должен побеседовать еще один наш земляк. Он тебя прояснит… Ну, и пока.
Встревоженный, сумрачный, он уходит.
Перед отбоем мы опорожняем еще котелок со сладкой брюквой, доставленной Васьком. Ложась спать, я сообщаю друзьям
о своем разговоре с Антоном.
10
Все последующие дни я хожу как помешанный. Отказ Антона сильно понижает наши шансы на успех, кроме того, непрерывно идут дожди, а вместе с ними прекращаются и воздушные тревоги.
Время движется — уже середина сентября,— а с наступлением холодов трудности нашего предприятия возрастут.
Мы по-прежнему работаем у Лизнера. Норма убийств продолжает выполняться. Мы чувствуем, близок и наш час. Надо было действовать, невзирая ни на что, и мы решаем бежать при первой же воздушной тревоге.
…Утро такое же пасмурное, как и все предыдущие, но без измороси. Крепкий восточный ветер гонит низко над землей разрозненные тучи. Кое-где в разрывы облаков проглядывает блек-
204
лое осеннее небо, и изредка на мокрую землю падают прямые, как лезвие штыка, солнечные лучи.
— К вечеру прояснится,— произносит Олег, задирая голову.
— Да, ветер с востока,— отзывается Виктор.
— Еще должны быть теплые дни,— говорю я.
Мы занимаемся планировкой грунта на самой нижней площадке, шагах в двадцати от заграждения. Выше нас, на трех других площадках, начинается сооружение каких-то зданий. Их строят из крупных неотесанных камней испанцы, наши друзья. Они часто предупреждают нас об опасности таинственным
словом «агуа».Олег срезает лопатой бугор, возвышающийся над вбитым в землю колышком — отметкой. Виктор бросает грунт под откос. Я трамбую, поднимая и опуская массивный, окованный железом чурбак.
Олег выглядит скверно. Шея у него такая тонкая, что кажется, ей трудно держать голову. Виктор высох и как будто еще более почернел; в восточных глазах его теперь постоянно горит мрачный огонек.
Мы всегда вместе и всегда, как одержимые, говорим только об одном: о предстоящем побеге. Ничто другое нас не занимает или занимает лишь постольку, поскольку может как-то влиять на исход нашей операции.
— Все-таки нет худа без добра,— замечает Олег.— Это я насчет того, что мы задерживаемся… Если наши уже форсировали Днепр, они через неделю-другую подойдут к старым государственным границам. Сейчас и партизаны должны усилить свою работу.
— Конечно,— говорю я,— тем более, что немцы, наверное, бросили все силы на фронт.
Переговариваясь так, мы ни на секунду не выпускаем из поля зрения верхнюю площадку, на которой в любую минуту может появиться Лизнер или его помощник.
— Интересно, сколько сейчас времени,— спрашивает после небольшой паузы, ни к кому в отдельности не обращаясь, Виктор.— Часов десять есть уже?
Вероятно, уже одиннадцать, и, вероятно, Виктор это знает, но он всегда рассчитывает на худшее — такой уж он человек.
— Четверть двенадцатого,— заявляет Олег. Он неисправимый оптимист.
Проходит минута молчания.
Я опускаю чурбак, и вдруг сверху, слева, со стороны, за которой мы не следим, раздается злорадный возглас:
— Отдыхаешь тут?
— Агуа! — торопливо произношу я.
— Агуа, агуа! — бежит дальше по площадкам.
— Выходи! Живо! — доносится свирепый выкрик Лизнера.
Я быстро ударяю чурбаком, поглядывая в сторону выкрика.
Из-за дощатой загородки, где расположена уборная, появляется побледневший Шурка, за ним — маленький узкоплечий эсэсовец и Лизнер. Капо бьет Шурку в грудь и отрывисто приказывает:
— Камни носить! Живо!
Шурка покорно направляется к груде камней, затем останавливается и умоляюще смотрит на капо.
— Бери!
Шурка поднимает камень и вновь смотрит на Лизнера. Капо коротким резким взмахом бьет его в лицо и указывает на другой камень — побольше. Шурка хватает тот — на камень падают яркие звезды капель крови — и идет за Лизнером. Лизнер, захлебываясь от возбуждения, что-то говорит ему. Шурка срывается с места и, придерживая груз обеими руками, начинает бегать вокруг загородки.
Мне уже ясно, чем это кончится. Сердце мое колотится частыми гулкими толчками. Мы разошлись с Шуркой, после того как Антон отказал мне в помощи, он перешел даже спать в другое место, но сейчас я многое бы дал, чтобы спасти его.
Руки мои продолжают делать свое дело. Слышится учащенное позвякивание лопат. Хоть бы скорее звякнул колокол — только это выручило бы товарища. Я не могу не смотреть на расправу, потому что я страстно жду чуда, только чуда — ведь я сам помочь не могу: спасти Шурку не удалось бы и ценой собственной жизни!