Избранное
Шрифт:
Смотрю на железный номер: 21716. Вернувшись к столу, открываю его формуляр. Читаю: Адольф Бергер, немец, рожденный в 1915 году; профессия — литератор; политический заключенный с 1941 года.
Кладу карточку на место. На душе становится муторно. Беру щетку, ведро с водой и принимаюсь за уборку. Моя пол возле нар, где лежит тело Бергера — Али-Бабы, еще раз вглядываюсь в его лицо. На нем застыло страдание. Он был неплохим человеком, но он и не помышлял о борьбе, и муки не оставили его до конца. У мертвого Шурки было другое лицо — просветленное. Мне делается особенно
В полдень я отправляюсь на пятый блок, где живут мои товарищи и где теперь должен жить я. Застаю только Виктора. Он дружески меня обнимает. Мы идем к его койке и, как в прежние, кажется, очень далекие времена, садимся вместе обедать.
— Ты постарел,— замечает Виктор.
— Ты тоже не помолодел.
— Крепко тебе досталось за эти полгода?
— Да, но, видимо, меньше, чем другим.
Я рассказываю Виктору о судьбе Али-Бабы. Он смотрит на меня тревожно своими грузинскими глазами и тихо бросает:
— Ты на опасном посту и очень нужен… Значит, будь поосторожнее.
— Попытаюсь,— отвечаю ему.
Мне пора. Мы стоим еще немного у двери, Виктор говорит, что завидует мне, и я ухожу в мертвецкую.
Во время проверки неожиданно получаю оплеуху от блокфюрера.
— Где «ахтунг»? — спрашивает он.
239
Я объясняю, что работаю здесь первый день и еще не совсем освоился со своими новыми обязанностями. Эсэсовец предупреждает — при появлении блокфюрера я должен быстро и четко произнести «ахтунг» и рапортовать по форме.
— Ты отвечаешь за определенную группу хефтлингов,— поясняет он,— и обязан быть для них примером. Понял?
Ровно в семь приходит крытый брезентом грузовик. Я нагружаю его мертвецами и передаю дежурному унтершарфюреру формуляры. Он прячет их в карман, не переставая жевать бутерброд.
— Ты что уставился на меня так? — интересуется он.— Голоден?
— Нет.
— Тогда ты идиот. Проваливай.
Когда я возвращаюсь на блок, все мои товарищи уже в сборе. Иду в умывальную, потом крепко трясу руку Олегу и Броскову.
Бросков мало изменился с той поры, как я видел его в последний раз. Такое же узкое нервное лицо, такие же твердые, неласковые глаза. На мой вопрос, долго ли нам еще ждать освобождения, оп отвечает:
— Что значит ждать?
После отбоя мы еще долго шепчемся. Виктор недоволен своим положением уборщика. Правда, ему поручают время от времени прятать котелки с супом, которые потом передаются больным, но это, на его взгляд, не работа, а так, пустячки. Старшина здесь свой человек, и вообще жить тут можно, но как-то неловко. Я утешаю Виктора, как могу: лучше же, если уборщик порядочный человек, и потом неизвестно, что будет еще впереди,— надо сохранить силы.
На следующее утро вслед за писарями в мертвецкую является Шлегель. Среди умерших двое русских, Шлегеля интересуют их формуляры. Я отхожу к двери. Через несколько минут Отто подзывает меня.
— Тула была оккупирована?
— Нет.
— Не годятся,— решительно произносит он, просматривает другие карточки и повторяет: — Не годятся.
Минует
неделя, прежде чем Шлегелю удается подобрать нужные номера. В моем ящичке на месте формуляров трех умерших русских, гражданских лиц из Курска, Белгорода и Орла, появляются формуляры трех военнопленных. После ухода Шлегеля я знакомлюсь с их данными: все трое офицеры-летчики, и у каждого над личным лагерным номером стоят две красные буквы «SB».240
Во время очередной встречи с Шлегелем я спрашиваю, что означает это «SB».
— Sonderbehandlung — отвечает Отто.— Люди с такой пометкой гестапо должны умерщвляться не позднее чем через месяц по прибытии в концлагерь… Они уже умерли,— добавляет он с усмешкой.
— Отто, а что написано в моей карточке?
— Цивильный, учащийся.
— Поэтому меня и санитаром устроили?
— Да, это помогло.— Рыжие брови Шлегеля начинают сердито шевелиться.
— У меня нет больше вопросов, Отто.
— И очень хорошо.
Я радуюсь: мы, оказывается, не только путаем расчеты фашистского ученого-людоеда, но, подменяя номера, мы спасаем товарищей и от верной гибели.
Ч
Приходит апрель. Наступает настоящая весна. Горячее солнце в несколько дней съедает остаток снега, высушивает лужи. Все ощутимее становится запах хвои. Снеговые шапки на Альпах сжимаются, уползая к остриям вершин. Близится лето и вместе с ним час новых испытаний.
Стоя у двери мертвецкой на солнцепеке, я смотрю на восток.
— Алло,— раздается голос Шлегеля.
— Я.
— Пойдем вниз.
Гляжу на Отто. Он уже был сегодня у меня. Лицо у пего озабоченное, даже хмурое.
— Что случилось?
— Идем.
Спускаемся в подвал. Отто закуривает.
— Пойдешь в лагерь.
— Когда?
— На днях.
Я уже хорошо усвоил привычку не задавать лишних вопросов, но сейчас, чувствую, без них не обойтись.
— Это надо?
— Да.
— А что все-таки случилось?
Шлегель тушит сигарету, сбивая огонь на пол. Брови его шевелятся.
1 Особая обработка.
16 Ю. Пиляр
241
— Случилось то, что случается здесь каждую весну. Комендант требует, чтобы мы регулярно поставляли рабочих для каменоломни,—в этом, между прочим, одно из назначений лазарета. Ну, а второе — лазарет тоже должен выполнять общий план ликвидации заключенных… Словом, триста дистрофиков скоро будут погружены в газовые автомобили.
Немного погодя я спрашиваю:
— На место нынешних уборщиков, которые пойдут в лагерь, возьмете больных?
Я понимаю, что это единственный способ спасти самых слабых.
— Точно.
Он опять поджигает сигарету и говорит:
— Когда придешь в лагерь, найди на втором блоке Сахнова — не забудь этой фамилии. В бане повидайся с баденмайстером Эмилем. Эмилю скажешь, что Отто здоров. Он будет те15е помогать.
Я благодарю Шлегеля, он — меня. Мы вместе выходим снова на солнце.
— Теперь тебе будет легче наверху,— задумчиво произносит он.— Но в случае чего, спускайся сюда, старик Отто всегда тебя примет.