Избранное

Впрочем, я бы и задаром не пошел спать в гостиницу. Ни одна горничная не сумеет приготовить такое восхитительное ложе, как стог сена: натуральная перина пружинит до самой земли. А когда тебя разбудят первые лучи солнца и ты полеживаешь себе, чувствуя, как весь мир вокруг потихонечку теплеет, пока не станет тепло, как под твоей периной, и можно вылезать, тогда начинаешь посматривать свысока на унылое спанье в спальне.

После завтрака я нарисовал портрет старого фермера. Перед началом этой процедуры нередко случаются перекоры из-за того, должен ли пациент принарядиться или может остаться в повседневной робе; я стою за повседневную робу. Человек остается в памяти таким, каким видишь его каждый день, таким должен быть и его портрет. Большинство же хотят после смерти, когда их уже не будет, произвести впечатление, что они куда обеспеченнее, чем на самом деле, — чушь, да и только.

Портрет получился такой похожий, что старуха сунула мне в рюкзак большую колбасу. Тем временем вернулся голландец, его деревянный домик был доверху набит книгами, он оказался журналистом и писателем. На стене висело несколько портретов его и жены, и, когда я попросил его позировать, он ответил: «Давайте, мне частенько приходилось это делать», и охотно сел. Я понял, что для него важнее было помочь мне, чем повесить в доме еще один портрет, а когда это замечаешь, вдохновение сразу пропадает. Я тужился, как мог, но священный огонь угас, и ничего не вышло, кроме халтуры. Когда я кончил, он только и сказал: «Ну что же, у вас есть некоторое представление». Он был настоящий джентльмен. Я — нет, потому что, когда он спросил, сколько это стоит, я подумал: «Вчера здесь мне хотели дать двадцать франков просто так, с равным успехом я могу получить их сегодня» — и ледяным тоном назвал цену. Он дал мне деньги и прибавил: «Это не за портрет, нам очень нравится, когда кто-нибудь путешествует пешком, мы сами этим увлекались и встречаем таких, как вы, с открытой душой». Меня пригласили побыть еще, выпить кофе и закусить яичницей с ветчиной. Еда для ходока совсем не то, что для обыкновенного человека. Человек, живущий заведенным порядком, каждый день в установленное время подсаживается к своей кормушке, прием пищи для него привычен, как дыхание. Ходоку всякий день загадывает загадку: что он получит на обед и получит ли вообще, где получит и когда. И эта неуверенность в судьбе заставляет его наслаждаться едой, когда она стоит перед ним, гораздо больше обыкновенного человека. Кроме того, ходок относится к своему телу точь-в-точь как всадник к коню: требуя от него полной отдачи сил, он бывает рад, когда может его досыта накормить.

Домик писателя затерялся на холме, и мне пришлось пробираться вниз к долине Мааса напролом через густой кустарник. Попутного транспорта я не ждал, так здесь было красиво. Только один раз, на переезде, я оказался рядом с голландцем, который, похоже, катил прямиком на юг. Я спросил, нельзя ли к нему в авто, но менейр и мефрау притворились, что не понимают родного языка.

Так я шагал весь день из одной цветной картинки в другую и к вечеру был в Динане. Около стены, где во время оккупации устраивались массовые расстрелы, кто-то из горожан, приняв меня за немца, отпустил едкое замечание. Я по-человечески огорчился, что бывает с каждым.

Миновав утес Баярда, на котором неплохо было бы и поселиться, я свернул налево и в темноте добрался до лежащей неподалеку деревушки Буассель. У дороги высился дом, похожий на загородный дворец, при нем ферма. В углу сарая работники перебирали картофель; я подошел и расположился тут же на мешках, потому что устал. Я уже знал, что одна из самых сильных позиций в жизни — это ничего не говорить и не уходить.

Бывает, что тебя вдруг охватывает непонятное блаженство, причину которого ты не в силах угадать. По всей вероятности, это случается, когда мера того, чего жаждет твоя душа, нечаянно и в точности совпадает с мерой, или тонусом того, что дает тебе в эту минуту окружающий мир. Под окружающим миром я понимаю все, даже страницу книги, которую сейчас читаю. Я отдыхал, люди неспешно работали в тусклом свете висящей на стене керосиновой лампы, изредка перебрасываясь отдельными словами. Примерно через час они закончили, и мы через внутренний двор прошли в большую жилую комнату. Никто со мной не любезничал, но мое присутствие для всех как бы само собой разумелось. Само собой разумелось и то, что меня накормили, а потом я часа два их рисовал, в том числе старого работника живописной наружности, в большой мягкой шляпе и с длинными, обвислыми, как у цыгана, черными усами. Когда портрет был готов, он сказал: «А я прямо вылитый Цыган!»

Дорога через Арденны была не особенно загружена транспортом, так что мне пришлось весь день топать пешком. Я отправился в путь натощак, фермер час назад ушел работать. Разговеться удалось в маленькой лавчонке в Селе. От лавочницы я получил большую засахаренную грушу. Я бы мог составить целый реестр подаяний бедному страннику Белькампо, наподобие того как некоторые филантропы записывают свои благодеяния: от лавочницы — засахаренная груша, от рыбака на дороге — жареная камбала, от крестьянки в синем платочке — пол-литра молока, от господина, пожелавшего остаться неизвестным, — доброе слово.

Согласно мишленовской маршрутной карте, [4] эта дорога считалась очень живописной. Правда, мне попадались шоссе и покрасивее, зато на таких дорогах, как эта, путнику легче обращать свои взоры внутрь себя.

Что ни говори, а какая все-таки прекрасная возможность — сохранить свою душу в девственной чистоте — открывается благодаря нынешней безработице! Посвящай хоть целые дни этому занятию, которое абсолютно ничего не будет стоить и не облагается налогами, что в наше время большая редкость. А если душа тебя мало волнует, можно заботиться о хорошем настроении. Конечно, в жизни всякое бывает, из-за чего оно может испортиться, ну хотя бы из-за того, что никому и никогда не удавалось поспеть сразу за двумя различными несовместимыми идеалами. Но самое приятное здесь то, что вещи, которые портят нам настроение, нужно искать днем с огнем, а некоторые люди вообще не в силах докопаться, чем же они недовольны, меж тем как весь окружающий мир полон вещей, которые могут вас осчастливить или хотя бы поднять настроение. К примеру, вы идете и видите на дороге конское яблоко. Представьте себе, что вам хватило ума затолкать его себе в рот и откусить. Разве вы не испытаете блаженства, когда выплюнете эту мерзость? Первое время вам будет казаться, что вы достигли недостижимого идеального состояния. Так вот, если вы уже пребываете в этом самом идеальном состоянии, это ли не повод для радости? Таким манером вы можете без всякого труда изобрести тысячу разных способов почувствовать себя счастливым.

4

Французская фирма «Мишлен», специализирующаяся на выпуске автопокрышек, с 1900 года печатает также туристические карты и путеводители.

Вечером я был в Пализёле. После одной безуспешной попытки устроиться на ночь меня ласково приняла крестьянская семья — муж, жена и молоденькая дочь. Я спросил у девушки, часто ли у них останавливаются. Она ответила, что, насколько помнит, это первый раз; ей было около двадцати лет. Я рассказывал об осушении Зёйдерзе [5] и устройстве польдеров в Нидерландах, крестьянин слушал меня очень внимательно и задавал вопрос за вопросом. Девушка была очаровательна, но я не сумел довести ее даже до точки таяния, не говоря уж о кипении. На ночлег меня отправили в ригу на другую сторону дороги. Я заснул со сладким чувством, что вся Европа превратилась на ночь в громадную кровать, на которой я ворочаюсь в свое удовольствие.

5

Зёйдерзе — залив Северного моря у берегов Нидерландов, перегорожен шлюзованной дамбой и частично осушен.

Когда я утром спустился с сеновала, фермер ждал меня за столом завтракать; он смотрел на меня как на гостя, а не как на пришлого бродягу. Попросить у него руки дочери и не откладывая сыграть свадьбу? Не исключено, что все бы так и вышло, но в этом случае я бы никогда не добрался до юга.

Люди постепенно начинают смотреть на меня как на человека из далеких краев, и это повышает в их глазах интерес к моей персоне. Каждый ищет себе интересное в других местах — они у меня, я у них.

ФРАНЦИЯ

В Буйоне я переодел свои деньги во французское платье и часа через два, предъявив на границе свой голландский паспорт, на что бельгийский таможенник сказал мне: «Худ! Хорошо!», вступил под яркими лучами солнца во вторую зарубежную страну. Скоро меня подобрал французский коммивояжер, с которым я домчался до Седана. Оттуда зашагал вверх по красиво извивающейся долине, на дне которой Маас в свою очередь тоже извивается от одного края к другому. Под вечер я очутился в деревушке Мулен; крестьянин, к которому я попросился переночевать, послал меня к старосте. Во Франции на старостах лежит повинность давать приют путникам, которую они, однако, не всегда выполняют. Здешний староста разгружал возле хлева телегу с сахарной свеклой и попросил меня подождать. Присев около хлева, я разглядывал улицу и чувствовал себя превосходно. Этакая спокойная улица, по которой ступают гуси и деревенские жители, там и сям лежат цепочки коровьих лепешек, — да такую улицу можно рассматривать часами. Когда уже почти стемнело, из домика по соседству вышла женщина и сказала, что я могу посидеть у нее. В домике было тепло и как раз готовили пончики в оливковом масле — это вмиг бы понял каждый, кто заглянет в дверь. Вся семья была в сборе, включая маленькую девочку, которая тихо сидела, глядя прямо перед собой. Женщина сказала мне, что ребенок боится, как бы снова не началась война, а то опять придут немцы и все разорят. Я понял, чего она хочет, и пустился в рассуждения, почему и по каким причинам война в настоящее время еще не грозит. Я произнес гораздо больше того, за что мог бы отвечать. Эта женщина обладала богатой интуицией и, хорошо чувствуя, что происходит в душе другого человека, использовала свою интуицию, чтобы сделать людям как можно больше добра, об этом говорили и весь ее облик, и манера держаться. Наверное, я никогда больше не встречу этой женщины, но любить ее буду всегда. Она была к тому же и красива, доброта в людях всегда красива. Само собой разумеется, меня досыта накормили вкусным, горячим ужином, и не только потому, что я сказал, что в Германии такие же хорошие люди, как и всюду. Она бы хотела, наверное, стать мне матерью и женой, но это было невозможно, да и не нужно.

С отрадным ощущением теплоты в груди полез я на сеновал старосты.

Утром я должен был сначала у нее позавтракать. С меня взяли обещание, что я не уйду, не поев на дорожку. Завтракают здесь огромной чашкой кофе и хлебом.

После такого хорошего почина мне обычно целый день везет. Я не прошагал и четверти часа, как очутился в автомобиле, владельцу которого до зарезу было нужно во Вьен, городок к югу от Лиона. В Нанси он берет пассажиров, стало быть, там мне придется вылезти. Я почувствовал досаду. Таков человек: едва лишь ему привалит счастье, как он тут же к нему привыкает и ждет нового.

Через час мы были в окрестностях Вердена, где во время войны погибли четыреста тысяч человек, молодых вроде меня, у которых вся жизнь была впереди. Перепаханная снарядами почва, как видно, не годится больше для земледелия, на ней ничего не растет, кроме тощей, сухой травки.

Современные крепости можно видеть только на карте, а не в натуре, они втянулись в глубь земли, как кошачьи когти.

Добрых три часа мы ехали по равнине Вуавра, пересекая широкое поле битвы. Мы проезжали мимо деревень, от которых не осталось ничего, кроме подвалов, изредка попадались вновь отстроенные, а многие по-прежнему лежали в развалинах. Человек, сидевший за рулем, когда-то воевал в этих краях; он показал мне место, откуда с простреленным легким полз целых десять часов до ближайшего полевого лазарета, разбитого в пяти километрах, сейчас у него работает одно легкое. Мы остановились у большого американского кладбища — прямоугольного леса из примерно шестнадцати тысяч одинаковых беломраморных крестов. У входа на кладбище есть что-то вроде конторы, в ней вам скажут, кто где похоронен. На заднем плане стоит мавзолей, высокий цилиндр из чистого, сверкающего белизной мрамора, сооруженный с большим вкусом. Поодаль, на склоне холма, мы увидели еще несколько таких же кладбищ, похожих на стада овец, изваянных скульптором-кубистом.