Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16
Шрифт:
— Слава тебе, Господи, вы не танцуете.
— Нет, — отозвалась она. — Завтра я принимаю послушничество.
— В здешнем монастыре?
В ответ она только кивнула головой, а потом неожиданно спросила:
— Тот мальчик, что так выпендривается, и есть Фицджеральд? Тот, что решил стать священником?
— Да, в понедельник он уезжает в семинарию.
— Вы шутите! Уже через два дня?
— А почему бы и нет?
— Никогда не поверю, что можно вести себя так по-дурацки буквально накануне того дня, когда предстоит ступить на стезю служения Господу нашему Иисусу Христу.
Я не стал отвечать, не желая ввязываться в дискуссию о поведении, приличествующем перед принятием послушничества.
— А вы, должно быть, Шеннон. Известный футболист, получивший стипендию.
— Ради всего святого,
— Мы здесь иногда говорим о вас, мальчиках.
— Вы что, собираетесь стать монахиней?
— Да. И тут уж ничего не поделаешь.
Я не мог не улыбнуться, услышав такой восхитительный ответ, и мы стали очень мило беседовать, но она неожиданно сказала:
— Думаю, мне пора идти.
— Так быстро! А ведь мы только-только начали друг другу нравиться…
Она вспыхнула, отчего стала еще привлекательнее.
— Вот потому-то мне и надо идти… Ты начинаешь мне нравиться больше, чем хотелось бы. — С этими словами она встала и протянула мне руку. — Спокойной ночи, Алек.
— Спокойной ночи, моя дорогая маленькая сестра.
Я проводил ее глазами в тайной надежде, что она обернется. И она действительно обернулась, посмотрела на меня долгим взглядом, а потом, потупившись, вышла из зала.
Я тоже решил уйти, но в этот момент сестры, сидящие на сцене, дружно поднялись при появлении очень старой, почтенного вида монахини, которая, тяжело опираясь на палку, шла в сопровождении молодой монашки. В центре сцены тут же появилось кресло, в которое и уселась старая дама.
Танцоры мгновенно застыли на месте, поскольку то была не кто иная, как сама мать настоятельница. Ласково посмотрев на присутствующих, настоятельница вполне отчетливо произнесла:
— Не мог бы юный Фицджеральд подойти ко мне?
Десмонд, проворно забравшись на сцену, поклонился, встал прямо перед старой монахиней, чтобы привлечь ее внимание, а потом опустился перед ней на одно колено.
— Ты тот самый ирландский мальчик, который поет?
— Да, преподобная мать настоятельница.
— Отец Бошан говорил мне о тебе. Но сначала, мой дорогой Десмонд, я хочу заверить тебя для восстановления твоего же душевного спокойствия, что я не получала образования в исправительном заведении Борсталь, которое, как тебе, похоже, известно, находится неподалеку от Итона.
Десмонд густо покраснел, а монахини на сцене захихикали. Небезызвестное письмо, несомненно, стало и здесь предметом шуток.
— Прошу простить меня, преподобная мать настоятельница. То была дурацкая затея.
— Ты уже прощен, Десмонд, но мне все же придется наложить на тебя епитимью, — произнесла мать настоятельница и после короткой паузы продолжила: — Я старая ирландская женщина, до сих пор скучающая по своей родине, на которую ей не суждено вернуться. А потому не мог бы ты сделать мне одолжение и спеть одну, только одну, ирландскую песню или балладу, чтобы утолить мою тоску по дому?
— Конечно могу, преподобная мать настоятельница. С превеликим удовольствием.
— Ты знаешь песню «Тара»? Или «Сын менестреля»?
— Я знаю обе.
— Тогда спой.
Она закрыла глаза и приготовилась слушать, а Десмонд сделал глубокий вдох и начал петь, исполнив сперва одну, а потом и другую балладу. И никогда еще он не пел так хорошо.
Молчит просторный тронный зал, И двор порос травой: В чертогах Тары отзвучал Дух музыки живой [865] . Он на битву пошел, сын певца молодой, Опоясан отцовским мечом; Его арфа висит у него за спиной, Его взоры пылают огнем… Пал он в битве… Но враг, что его победил, Был бессилен над гордой душой; Смолкла арфа: ее побежденный разбил, Порвал струны он все до одной. «Ты отвагу, любовь прославлять создана, — Молвил он, — так не знай же оков. Твоя песнь услаждать лишь свободных должна, Но не будет звучать меж рабов!» [866]865
Из цикла «Ирландские мелодии» Томаса Мура (перевод А. Голембы).
866
Из цикла «Ирландские мелодии» Томаса Мура (перевод А. Н. Плещеева).
Живая картина, достойная кисти живописца! В окружении монахинь старая, очень старая мать настоятельница сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, а возле нее — светловолосый, голубоглазый юноша с лицом ангела, рвущий сердце своим пением.
Когда песня закончилась, все так и остались стоять не шелохнувшись, пока мать настоятельница не начала говорить, глотая слезы:
— Спасибо тебе, мой дорогой Сын Менестреля. Да благословит тебя Отец Наш Небесный и воздаст тебе, за то, что позволил старой женщине, прежде чем отправиться на Небеса, вкусить райское блаженство на земле. — С этими словами она с помощью монахинь с трудом поднялась с кресла и ласково улыбнулась. — А теперь можете продолжать танцевать.
Когда она покинула сцену, в зале началось настоящее веселье, причем заводилой был Десмонд, окрыленный внезапным успехом и готовый действовать. Он уговорил веселую маленькую толстушку, которая оказалась капитаном школьной хоккейной команды, присоединиться к нему и сплясать нечто среднее между ирландской джигой и удалым шотландским танцем.
Мне очень хотелось подойти к нему, чтобы сказать последнее прощай. Но, по правде говоря, мы уже сделали это после матча, а потому, сопровождаемый веселыми звуками «То Кэмпбеллы идут — ура, ура!», извлекаемыми из пианино, я вышел на улицу и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух.
Придя домой, я обнаружил, что мама не спит и ждет меня. Я еще не успел снять ботинки в прихожей, как услышал ее голос:
— Дорогой, надеюсь, ты успел проголодаться? Я приготовила тебе чудные гренки с сыром.
Я действительно успел проголодаться. И прошел на кухню. Мама повернулась ко мне, раскинув руки, — на груди у нее сверкала серебряная брошь.
Часть вторая
Глава 1
Десмонд поступил в семинарию Святого Симеона, расположенную в городишке Торрихос, в каких-нибудь десяти километрах от Толедо. Он писал мне часто, но не регулярно. За исключением первого письма, содержащего интересное описание семинарии и окрестных мест, остальные письма были довольно скучными и однообразными, поскольку монотонная монастырская жизнь не давала простора для воображения. Однако уже ближе к концу подготовки Десмонда к принятию духовного сана я получил два письма, представляющих определенный интерес и имеющих отношение к дальнейшей карьере Десмонда. И поэтому мне хотелось бы полностью привести здесь первое и два последних письма Десмонда.
Что касается меня, то, раз уж я снова незаметно вошел в жизнь Десмонда, должен сказать, что моя учеба в университете проходила в достаточно суровых условиях — почти таких же, как и школьные годы. Все та же полупустая крошечная квартирка, все та же простая еда и вечная овсянка, все та же нежная преданность мамы. Меня поддерживали лишь честолюбивые устремления. В университете были и другие бедные студенты, которые соперничали в отчаянной борьбе за успех. В те далекие времена гранты еще так щедро не раздавали направо и налево. Умные, амбициозные юноши с нищих ферм на севере страны обычно приезжали с мешком муки, предназначенной для пропитания вплоть до следующего «мучного понедельника» [867] — официального выходного дня в университете, который им давали для того, чтобы они могли съездить на родительскую ферму для пополнения запасов провизии.
867
«Мучной понедельник» — первый понедельник февраля.