Измаил

— Как ты объяснил, биологическое сообщество было бы уничтожено, если бы все виды сочли себя свободными от правил конкуренции, предписываемых законом. Но что произошло бы, случись такое всего с одним видом?

— Помимо человека, хочешь ты сказать?

— Да. Конечно, следует допустить, что этот вид имел бы почти человеческую сообразительность и целеустремленность. Представь себе, что ты — гиена. С какой стати делить тебе добычу с этими ленивыми, важными львами? Стоит тебе убить зебру, как является лев, прогоняет тебя и начинает пировать, а тебе приходится сидеть в сторонке и ждать объедков. Разве это справедливо?

— Я-то думал, что все происходит наоборот: убивает лев, а гиены мешают ему съесть добычу.

— Львы, конечно, охотятся сами, но ничего не имеют против того, чтобы присвоить, если удается, чью-то добычу.

— О'кей.

— Ну вот, ты насытился. Что теперь ты предпримешь?

— Изведу львов.

— И какой это даст эффект?

— Ну… никто больше не потревожит меня за едой.

— Чем львы питались?

— Газелями, зебрами… вообще травоядными.

— Теперь львов нет. Как это отразится на тебе?

— Понятно, к чему ты ведешь. Теперь для нас останется больше дичи.

— А когда для вас окажется больше дичи?

Я непонимающе посмотрел на Измаила.

— Ну ладно. Я предполагал, что начала экологии тебе известны. В естественных условиях, когда кормовая база вида увеличивается, увеличивается его численность. По мере роста численности вида пищи для него становится меньше, а следом уменьшается и его поголовье. Именно такое взаимодействие поедаемых и поедающих поддерживает равновесие в природе.

— Да знаю я это! Я просто не подумал.

— Ну так думай впредь, — сказал Измаил, недовольно хмурясь.

Я рассмеялся:

— Постараюсь. Итак, львов больше нет, дичи стало больше, и наша популяция растет. Она растет до тех пор, пока добычи перестает хватать на всех, потом начинает сокращаться.

— Так было бы в естественных условиях, но ты условия изменил. Ты решил, что закон ограниченной конкуренции к гиенам не относится.

— Верно. Теперь мы уничтожаем остальных наших конкурентов.

— Не заставляй меня вытаскивать из тебя слово за словом. Я хочу, чтобы ты обрисовал мне ситуацию в целом.

— О'кей. Что ж, посмотрим… После того как мы уничтожили всех своих конкурентов, наша популяция стала расти, пока не оказалось, что добычи на всех не хватает. Конкурентов у нас больше нет, так что остается только увеличить поголовье дичи… Не могу себе представить гиен, занявшихся животноводством.

— Вы уничтожили своих конкурентов, но травоядные тоже с кем-то соперничают, — с кем-то, кто тоже питается травой. Это, так сказать, твои двоюродные конкуренты. Перебейте и их, и травы для вашей дичи станет больше.

— Правильно. Раз будет больше травы, станет больше травоядных, а раз станет больше травоядных, станет больше и гиен. А это означает… Кого нам уничтожить теперь? — Измаил только молча поднял брови. — Больше никого не осталось, кого следовало бы уничтожить.

— Подумай как следует.

Я и подумал.

— Хорошо. Мы истребили своих прямых конкурентов, истребили двоюродных, теперь пришла очередь троюродных — растений, которые конкурируют с травой, отбирая у нее почву, влагу и солнечный свет.

— Верно. Теперь станет больше пищи для вашей дичи и больше добычи для вас.

— Забавно… Это же едва ли не священное писание для земледельцев и животноводов: убивай все, что не ешь. Убивай всех, кто ест то же, что и ты. Убивай все, что не является пищей для твоей пищи.

— Это и есть священное писание в культуре Согласных. Чем больше конкурентов вы устраните, тем больше сможете произвести на свет людей, а значит, таков ваш священный долг. Как только вы решаете, что закон ограниченной конкуренции на вас не распространяется, все в мире, что не является вашей едой и едой для вашей еды, делается вашим врагом и подлежит уничтожению.

4

— Как видишь, любой вид, не подчиняющийся закону, производит одно и то же воздействие на природу. Дело неизбежно идет к прогрессирующему уничтожению разнообразия видов ради экспансии одного-единственного.

— Да. Любой такой вид придет к тому же, к чему пришли Согласные: постоянному уничтожению конкурентов, постоянному расширению собственной кормовой базы и к постоянной озабоченности тем, что делать с катастрофическим ростом популяции. Как это ты сказал раньше? Что-то насчет увеличения производства продовольствия для растущего населения…

— «Интенсификация производства для того, чтобы накормить растущее население, ведет к еще большему росту населения» — так сказал Петер Фарб в своем «Человечестве».

— Ты назвал это парадоксом?

— Нет, парадоксом это назвал Фарб.

— Почему?

Измаил пожал плечами.

— Он, несомненно, знает, что любой вид в дикой природе неизменно увеличивает свою численность по мере расширения кормовой базы, однако, как тебе известно, Матушка Культура учит, что подобные законы неприложимы к человеку.

5

— У меня возник вопрос, — сказал я Измаилу. — Пока мы все это обсуждали, я начал подозревать, что сельское хозяйство как таковое по определению противоречит закону.

— Так и есть, если определение, о котором ты говоришь, — определение Согласных. Однако существуют и другие определения. Сельское хозяйство вовсе не обязано представлять собой военные действия против всего, что не имеет отношения к распространению твоего народа.

— По-моему, проблема заключается в следующем. Биологическое сообщество обладает замкнутой экономикой, не так ли? Я имею в виду вот что: если вы начинаете больше брать себе, то кому-то или чему-то достается меньше. Ведь правда?

— Да. Только ради чего вы будете брать себе больше? Зачем это делать?

— Ну, такова основа оседлого образа жизни. Без сельского хозяйства я не смогу жить оседло.

— Ты уверен, что именно этого хочешь?

— А чего еще мне хотеть?

— Хочешь ли ты, чтобы твой вид распространился так, что стал бы в конце концов управлять всем миром, обработал каждый квадратный фут почвы и заставил всех заниматься сельским хозяйством?

— Нет, конечно.

— Но именно это делали и делают Согласные. Именно так и построена их сельскохозяйственная система: она имеет целью не удовлетворение потребностей оседлых жителей, а увеличение их численности. Неограниченное увеличение.