Измаил

— Прекрасно. Рад слышать.

— Сегодняшнее занятие мы сделаем коротким. Путешествие начнется завтра. А тем временем за оставшуюся часть дня ты можешь обновить в памяти ту сказку, которую люди вашей культуры разыгрывают последние десять тысяч лет. Ты помнишь, о чем в ней идет речь?

— О чем же?

— Речь идет о назначении мира, божественных намерениях в отношении его и о предназначении человека.

— Ну, я мог бы рассказать множество сказок об этом, но одной-единственной я не знаю.

— Это та самая единственная сказка, которую все люди вашей культуры знают и в которую верят.

— Боюсь, что такое объяснение не очень мне поможет.

— Может быть, тебе будет легче, если я подскажу: это сказка-объяснение, вроде сказок «Как у слона появился хобот» или «Как леопард стал пятнистым».

— Ладно.

— И что же, по-твоему, будет объяснять твоя сказка?

— Боже мой, понятия не имею.

— По тому, что я тебе сегодня говорил, ты мог бы и догадаться. Эта сказка объясняет, как случилось, что все сложилось именно так. От начала времен до сегодняшнего дня.

— Понятно, — сказал я и замолчал, глядя в окно. — Я совершенно уверен: такой сказки я не знаю. Разные сказки — да, но не одну-единственную.

Измаил минуту или две обдумывал мои слова.

— Одна из моих учениц, о которых я говорил тебе вчера, посчитала, что должна объяснить мне, чего ищет. Она говорила: «Почему же никто не беспокоится? Вот, например, в автоматической прачечной только и разговору было, что о конце света, но обсуждали это так, словно сравнивали стиральные порошки. Говорили о разрушении озонового слоя и гибели всего живого, об уничтожении дождевых лесов, о загрязнении окружающей среды, которое не исправить за сотни и тысячи лет, о том, что каждый день исчезают десятки видов живых существ, о том, что генетический фонд оскудевает, — и при этом сохраняли полное спокойствие».

— Я спросил ее: «Так только это ты и хочешь узнать — почему они не беспокоятся насчет уничтожения своего мира?»

— Она немного подумала и ответила: «Нет, я знаю, почему они спокойны. Дело в том, что они верят тому, что им говорят».

— Ну и что? — спросил я.

— А что говорят людям, чтобы они не тревожились и сохраняли относительное спокойствие при виде катастрофического урона, который они причиняют своей планете?

— Не знаю.

— Им рассказывают сказку-объяснение. Им объясняют, как случилось, что все сложилось именно так, и это избавляет их от беспокойства. Объяснение, которое люди получают, охватывает все: и разрушение озонового слоя, и загрязнение океанов, и уничтожение дождевых лесов, и даже истребление людей — и оно вполне удовлетворяет слушателей. Правда, возможно, вернее будет сказать, что оно умиротворяет их. Они тянут свою лямку днем, одурманивают себя наркотиками или телевидением по вечерам и стараются не слишком задумываться о том мире, который оставят своим детям.

— Верно.

— Ты и сам получил такое же объяснение того, как случилось, что все сложилось именно так, только, по-видимому, оно тебя не удовлетворило. Ты выслушивал его с младенчества, но почему-то так и не сумел проглотить наживку. У тебя возникло ощущение, что нечто остается недосказанным, что действительность лакируется. Ты чувствуешь, что тебя в чем-то обманывают, и хочешь, если удастся, узнать, в чем именно. Поэтому-то ты и находишься здесь.

— Дай-ка мне подумать… Ты хочешь сказать, что эта сказка-объяснение содержит ложь, о которой я написал в своем сочинении про Курта и Ганса?

— Именно. Так и есть.

— Я совсем запутался. Никакой подобной сказки-объяснения я не знаю. Повторяю — не знаю одной-единственной сказки.

— И все-таки она одна-единственная, вполне унифицированная. Ты просто должен думать мифологически.

— Как?

— Я говорю, конечно, о мифологии вашей культуры. Мне это казалось очевидным.

— Ну, для меня ничего очевидного тут нет.

— Любая теория, объясняющая смысл существования, намерения богов и предназначение человека, неизбежно должна быть мифом.

— Может, оно и так, но мне не известно ничего даже отдаленно похожего. Насколько я знаю, в нашей культуре нет ничего, что могло бы называться мифологией, если только ты не имеешь в виду греческую, скандинавскую или еще какую-нибудь.

— Я говорю о живой мифологии, не зафиксированной в книгах, а укорененной в умах людей вашей культуры и постоянно разыгрываемой во всем мире, — постоянно, даже сейчас, когда мы сидим тут и разговариваем.

— Еще раз: насколько мне известно, ничего такого в нашей культуре нет.

Асфальтового цвета лоб Измаила собрался в глубокие складки, и он бросил на меня взгляд, в котором мешались усмешка и раздражение.

— Это потому, что ты думаешь о мифологии как о наборе фантастических преданий. Древние греки так о своей мифологии не думали — ты наверняка должен это понимать. Если бы ты подошел к современнику Гомера и спросил его, какие фантастические предания о богах и героях прошлого он рассказывает своим детям, он не понял бы, о чем ты говоришь. Он ответил бы тебе так же, как ты мне только что: «Насколько мне известно, ничего такого в нашей культуре нет». Древний норвежец сказал бы то же самое.

— Ну хорошо, только все это не очень-то мне помогает.

— Что ж… Сократим тогда задание до более скромных размеров. Эта сказка, как любая сказка, имеет начало, середину и конец. Каждая часть сама по себе является сказкой. Прежде чем мы завтра продолжим занятия, попробуй найти начало нашей сказки.

— Начало нашей сказки…

— Да. Постарайся думать… антропологически.

Я рассмеялся:

— Что это значит?

— Если бы ты был антропологом, который хочет записать предание — ту сказку, которую разыгрывают аборигены Австралии, — ты ожидал бы услышать сказку с началом, серединой и концом.

— Конечно.

— И каким бы, по-твоему, было начало?

— Понятия не имею.

— Да нет же, ты это, конечно, знаешь. Ты просто притворяешься тупым.

Я минуту раздумывал над тем, как перестать притворяться тупым.

— Ну хорошо, — сказал я наконец, — пожалуй, я предположил бы, что это окажется миф о сотворении мира.

— Именно.

— Но я все равно не вижу, как это может мне помочь.

— Повторяю еще раз: ты должен найти миф о сотворении мира, принятый в твоей собственной культуре.

Я со злостью посмотрел на Измаила:

— Никакого мифа о сотворении мира у нас нет. Это совершенно точно.

Часть 3

1

— Что это? — спросил я на следующее утро. Я имел в виду предмет, лежащий на подлокотнике моего кресла.

— А на что это похоже?

— На диктофон.

— Это именно он и есть.

— Я хотел спросить: зачем он?

— Чтобы записать для потомства любопытные предания обреченной культуры, которые ты собираешься мне рассказать.