Измена

На щеках Катерины вспыхнули два ярких пятна. Мягкие губы дрогнули и отвердели как мрамор.

— Императрицей?

Она у него в руках. Он рассудил верно: она жаждет славы не меньше, чем ее отец. Бренский дом алчностью не уступает своей эмблеме — ястребу. Честолюбие у них в крови, как и распутство. Не напрасно Катерина носит пояс девственности. Слишком многие из дочерей Бренского дома позорили свой род. Они похотливы, точно кошки. Вот и теперь у Катерины ноги поставлены на ладонь шире, чем требует приличие, а корсаж вырезан на палец ниже, чем диктует хороший вкус. Баралис отвернулся, чтобы ее красота не отвлекала его.

— Широтой замыслов вы превзойдете своего отца. Он видит перед собой королевство — вы должны видеть империю. Многие поколения будут произносить ваше имя. Катерина, императрица Севера, навеки останется в истории. О ваших деяниях будут говорить долгое время после того, как имя вашего отца будет забыто. — Баралис снова обернулся к ней лицом. — Помогая мне, вы поможете себе.

— Что вы хотите, чтобы я делала?

Когда Катерина произнесла эти восхитительные слова, Баралис ощутил великое облегчение. Он налил себе вина до половины кубка, выпил и лишь тогда сказал:

— Для начала я хочу знать, что на уме у вашего отца, вплоть до мелочей. С кем он видится, куда ходит, о чем ему докладывают — даже о чем он думает. Позднее мне может понадобиться проникнуть в его покои: рыцарь будет пребывать там постоянно, и, возможно, там будет всего способнее его убить. Наконец, неустанно твердите отцу, как вы желаете этого брака. Говорите, что бываете в городе и слышите, как одобряет ваше замужество народ. Быть может, стоит даже пригрозить, что вы броситесь с башни, если отец запретит вам выйти за Кайлока. Вам лучше знать.

Катерина послушно кивала на все, что он говорил. Видя знакомую поглощенность интригой на ее лице, Баралис сказал:

— Прежде чем уйти, скажите мне — что вам известно о вторжении Кайлока в Халькус?

Она затараторила, словно девочка, отвечающая урок. Содержание ее речей обеспокоило Баралиса, зато манера изложения как нельзя более порадовала.

* * *

В лицо Джеку плеснули холодной водой. За ней последовало ведро.

— Очнись, королевский ублюдок.

Джек открыл левый глаз — правый не открывался. Поначалу он подумал, что попал в ад, таким красным было все вокруг. Миг спустя он сообразил, что просто видит все сквозь багряную дымку: его единственный глаз налился кровью. Жаль, поскольку он единственный, но лучше уж красный глаз, чем никакого.

Человек, запустивший в него ведром, дышал злобой, точно Фраллит в праздничный день, и рожа у него была такого же цвета. Только Фраллит бывал багровым и без налитых кровью глаз.

— Чего ухмыляешься? — Пинок по почкам подкрепил вопрос.

Джек попытался изменить выражение лица, но это оказалось нелегким делом. Челюсть отказывалась повиноваться, а губы слишком распухли, чтобы шевелиться.

— Не делай из меня дурака, парень, не то я сотру с тебя эту улыбочку. — Человек закатил Джеку такую оплеуху, что голова сразу откинулась назад.

Что-то кольнуло Джека в грудь — и тут врата разверзлись. Каждая мышца, каждая кость, каждая частица тела вопили от боли. Конечности тянули свою песню, живот и спину жгло, а череп, казалось, расколот надвое. Болей было так много, что после первого всплеска они слились воедино.

— Ага, пропала ухмылка-то, — довольно сказал хальк.

Боль мешала думать. Не зная, что отвечать, Джек попытался поочередно кивнуть и нахмуриться. Кивок получился лучше, и часовой как будто немного подобрел. Джек, не будучи героем, вздохнул с облегчением. Это было ошибкой: грудь сразу напомнила о себе. Из легких хлынула тревожная, наводящая дурноту боль, а с нею и кровь. Джек выплюнул сгусток на пол.

— Я бы на твоем месте не беспокоился, парень, — заметил страж. — Виселица — она от всего помогает. Врачует хвори лучше всякого лекаря.

Джеку до крайности надоел этот хальк. Порывшись в памяти и не найдя ничего обиднее, чем «вы, хальки, с овцами любитесь», он решил пустить в ход хотя бы это.

Крак! Сапог врезался в челюсть — раз, другой, третий.

— Эй, Понурый, оставь-ка парня! — крикнул кто-то. — Повесят его не раньше чем через неделю — что за радость дохлого в петлю совать!

Понурый, пробурчав что-то, пнул Джека напоследок в бок и вышел из каземата. Лязгнул металл, повернулся ключ, и тяжелые шаги, удаляясь, затопали по тяжелому камню.

Джек, хотя испытал облегчение, вздыхать больше не стал. Лежа на полу и глядя в низкий, бочонком, потолок, он попытался расслабить все свои ноющие мускулы. Он справился бы со всем, даже с недавними пинками часового — но боль в груди была сильнее его. Она, точно водоворот, втягивала в себя все его силы и сознание, и ему приходилось неустанно бороться с ней. Он смутно помнил торчащую из груди стрелу и собак с зубами как кинжалы. Нет, он не хотел об этом думать — но надо было думать о чем-то, чтобы отвести сознание от крутящейся воронки в груди.

Было одно, что могло отвлечь его от боли в груди: Тарисса. Она должна была ждать его этой ночью в лесу. Целые часы в темноте — а он так и не пришел. Джек стукнул кулаком по полу.

Он подвел ее, и мысль об этом была пыткой. Когда она поняла, что больше ждать не стоит? В полночь? На рассвете? Он ясно видел ее перед собой: каштановые локоны выбились из-под капюшона, на лице тревога, рука на рукоятке ножа. Она ждала его до рассвета — он был уверен.

Что она теперь думает? Что он схвачен, убит — а быть может, что он просто сбежал и бросил ее, сделав свое дело?

Это все Ровас подстроил. Туннель был завален, и Джек угодил в западню. Зачем он Ровасу теперь, когда Ванли убит? Лучше сделать так, чтобы Джек попал в плен. Тариссе с Магрой и в голову не придет, что Ровас его предал. Джек снова и снова бил кулаком о камень. Какой же он был дурак! Ровас все время водил его за нос. Ловко задумано: заставить другого совершить за тебя грязную работу, а потом устроить так, чтобы его за это повесили.

Вот сейчас Ровас, возможно, утешает Тариссу, держа ее за талию и даже чуть ниже, почти касаясь губами ее уха.

Голову начало давить изнутри: представлять себе Роваса, лапающего Тариссу, было невыносимо. Резкий вкус металла во рту — и каземат заходил ходуном. Камень свалился с потолка и разбился у самых ног Джека. Это оглушило и отрезвило его разом, точно пощечина. Джек стал перебарывать себя, воображая, будто колдовство — это желчь, которую надо проглотить. И он проглотил его, загнал обратно в живот и удержал там. Из носа хлынула кровь — давление в голове должно было найти какой-то выход. Миг спустя из уха потекла теплая струйка.